пересекали тусклые равнины серого вещества и целые скопища клеточных тел, успевшие жутко разбухнуть от непомерно бурного ночного половодья. Отек сдавливал череп, стремясь разорвать тонкую кожу головы, но в итоге смог лишь прорвать бумажную завесу снов Чжоу Вэй. Когда она просыпалась, потолок глядел на нее с нежностью добродушной сиделки, молча успокаивая нервы, почти разрушенные приливами сновидений. Сон медленно отступал от ее тела: сначала от головы, потом от позвоночника, и так вплоть до правой руки, сдавленной в позе спящего младенца. Черная лодка-мобильник тихо стояла на приколе в спящей гавани, прикрытой вздыбленным одеялом. Время от времени старая лодочница Чжоу Вэй, мучаясь бессонницей, зажигала свой рыбацкий фонарь и спускалась в каюту, чтобы проверить, там ли еще ее обветшалые сокровища: из раза в раз забрасываемый якорь «чем занимаешься?» или несколько пластиковых корзин с уловом из «скучаю», «целую» и «люблю» – уже мертвых, но все еще свежих и переливающихся в лунном свете. Или спутанные рыболовные сети, усеянные крючками-разведчиками «приедешь ко мне сегодня?», «еще сердишься?», «почему не отвечаешь на сообщения?». Иногда крючки были мягкими и податливыми, словно колышущиеся водоросли, а иногда твердели до закаленной стали. То Чжоу Вэй ощущала лишь слабый зуд от их прикосновений, легонько царапающих кожу, а то они вырывали ее из земли с корнем, подвергая двойной пытке удушьем и невесомостью, прежде чем вновь отпустить на волю. Они извращались в многообразии, как влюбленные во флирте. Случались и периоды затишья, когда крючки не появлялись по нескольку дней. Проточная вода превращалась в стоячую, стремительно зарастая зелеными водорослями-захватчиками. И тогда Чжоу Вэй была вынуждена прибегать к нескольким способам самоспасения, чтобы облегчить удушье, вызванное массивным потреблением кислорода. То могла быть восьмичасовая терапия «Куриным бульоном для души»[104] в библиотеке, дополненная часовой ночной тренировкой по полной реабилитации мышц на спортивной площадке, или же употребление для укрепления организма жидкой рисовой каши из телефонных разговоров, сваренной ее соседками на своих диалектах. Они частенько забывали о существовании Чжоу Вэй либо же, основываясь на объективных фактах, а именно на ее молчаливости и привычке держаться особняком, а также на своих естественных преимуществах – плащах-невидимках, скроенных из предупреждающих всякое подслушивание говоров, – решили, что она не представляет никакой угрозы с точки зрения распространения информации. Однако Чжоу Вэй жадно пожирала без разбору все избитые сплетни, что сыпались на нее из-за прикроватной занавески, не обращая внимания на их вкус. Она была голодна, как дикая волчица с горящими глазами, готовая поглощать любую информацию, непрерывным потоком падающую в черную дыру ее бездонного желудка, в котором бурлила обжигающая соляная кислота. Это напоминало совершение жертвоприношения. Или как будто она схватила что-то в качестве щита, чтобы отбиться от нескончаемого натиска памяти и времени, атаковавших ее и в лоб, и в тыл, и чтобы заслонить им дыры, оставленные после исчезновения железных крючьев. Вот так она вобрала в свое тело целый ворох ласковых реплик на мелодичном диалекте, которыми сюсюкала по телефону с матерью уроженка Цзяннани Чжоу Юань, занимавшая правую кровать от окна. Втиснула в себя парочку скандальных историй, произошедших с расположившейся у двери Ли Линьлинь, девушкой с северо-востока Китая, и ее тамошним парнем, оставшимся в родных краях, а также новую не подтвержденную интрижку между ней и загадочным старшекурсником, избранным новым старостой студсовета. Она затолкала вовнутрь ночное хныканье провалившей выпускные экзамены и не поступившей в Пекинский университет Чэнь Чэнь, койка которой находилась под койкой Чжоу Вэй. Она запихала в себя достоверные наречия со всей страны так плотно, что заполнила ими себя до краев, не оставив и крошечного зазора. Чжоу Вэй была будто наевшаяся до отвала пригорюнившаяся толстуха, что спряталась в теплых и дородных, но в то же время тягостных жировых складках сплетен.
Ей абсолютно нечего было сказать. Она обнаружила, что, чем дольше слушает соседок, тем глубже становится ее молчание. Переполненное водохранилище внутри нее то и дело отзывалось густым безмятежным эхом, как бы мягко предупреждая о риске прорыва дамбы в любую минуту. Иногда Господин в Шляпе начинал расстегивать рубашку – он всегда носил одежду с пуговицами, круглыми и аккуратно выстроенными в ряд, поблескивавший в свете уличных фонарей. Каждая из них гасла, стоило ему дотронуться до нее пальцами, – и в эти моменты водохранилище Чжоу Вэй принималось беспокойно колыхаться, стремясь прорваться через белую запруду, сооруженную из ее зубов. Возможно, странное желание излить душу стоило отнести к некоему неизведанному феномену, подобно тому, как некоторые люди любят приправлять речь непристойностями, позволяя словечкам, которые при свете дня осмотрительно скрыты под одеждой, пылко вырываться изо рта и внедряться в речь. Чжоу Вэй перерыла несметное количество книг, но не нашла там ни слова, которое бы вязалось с ее своеобразным «феноменом». Казалось, что она ступила на доселе неизвестную девственную почву.
Она могла бы притвориться, будто мир разделен на четкие желтые и белые части, как яйцо. Внутри теплого растекшегося желтка из остатков сохранившихся воспоминаний временно сформировался ее двойник. Там округлый носик Чжоу Юань был повернут в сторону телефона-раскладушки последней модели, который издавал нежную и тягучую трель, стоило ей только откинуть крышку. Крики Ли Линьлинь волнами обрушивались на входную дверь, прорываясь через нее на заплесневелый живой уголок в коридоре и отскакивая от него обратно в комнату. Слетевшая с чашки крышечка гулко звякнула при падении, словно кто-то ударил в гонг, и Чэнь Чэнь заткнула уши, чтобы хоть как-то отгородиться от звуков многосерийной драмы на фоне. Она всецело сосредоточилась на изучении толстенного трехсотстраничного пособия по подготовке к вступительным экзаменам в магистратуру, намереваясь использовать его как таран, ударом которого можно будет разбудить стража, стерегущего врата судьбы. Мир оживленно шумел, как и в любой привычный вечер выходного дня. Чжоу Вэй могла бы представить, что сейчас именно такой вечер; представить, что каждая студентка сидит на своей кровати, как на ковре-самолете, и радуется, грустит, злится и вздыхает из-за сущих пустяков; представить, что на самом деле существует такой прекрасный, как прозрачный снежный шар, вечер. Такой, где искусственный снег кружится в воздухе, длинноносый снеговик больше не боится растаять, вечнозеленая рождественская елка украшена золотыми колокольчиками и разноцветными лентами, а деревянная хижина с красной крышей служит последним приютом мира. Пока кто-то его не разбил.
Его разбила не пара рук, не железный молоток, а фраза, выдохнутая Господином в Шляпе вместе с колечком дыма:
– Ты витаешь в облаках.
Все еще погруженная в свои мысли Чжоу Вэй была поймана с поличным. Уликой послужил ее блуждающий взгляд, который она не успела скрыть. Словно пойманная беглая преступница, отказывающая идти на контакт, она
