без страха слушаю Бога в себе. Каждую секунду хочу слышать Его, рожденного любовью.
⁂
Лежу тихая-тихая, тише слова, тише звука. Разве можно передать Тишину человеческими словами? Но тогда зачем спускаться к словам, молясь? Не лучше ли нам молиться вот так – Тишиной, Покоем, высотой утра, – еще и не утра, а предрассветного часа, не тронутого людьми, человеческими хлопотами и суетой?..
Лежу, вернувшаяся к сознанию от снов, чистая от мирского, вымытая Тишиной, лежу без движения, без звука, без жеста. И все во мне – Тишина. И все – горний Свет утра. Это самое чистое и высокое время. Сейчас мы ближе всего к Нему. Только Ему, только к Нему и направлено плавное течение Тишины, которому мы отдаемся.
Потом мир войдет в нас со своими законами. Придут заботы, хлопоты, разговоры, встречи. Будут приходить люди. У них прекрасные намерения. Они так хотят помогать и поддерживать… Пусть останется Молитва предрассветного утра. Пусть не замутится этот светлый и тихий поток. Пусть утро и день обнимают нас своей Тишиной, своей неподвижностью, высью…
Наверное, это называется словом «СЧАСТЬЕ».
Счастье? При болезни и болях? При страданиях, тревогах и страхах? При понимании того, что жизнь земная подходит к самому краю? Что многое недоступно уже, а многое никогда не случится? Что впереди – уход, только уход, скорый уход. Через немощность, беспомощность, страдания тела?
Да, счастье. Только слово – такое маленькое. Нет, это не просто счастье, это гораздо больше.
Медленная, протяжная, тягучая тишина без начала обнимает меня.
И вот я вхожу в следующее небо.
Все становится иным, хотя одновременно в нем есть все, что было прежде, в предыдущем небе, только оно становится еще тоньше, разреженнее. В этом следующем небе все видится и чувствуется иным, но и прежним. Это новое-неновое имеет какой-то цвет или свет, но я не знаю, как описать его. Он немножко голубой, очень светло-голубой, и в то же время беловатый. Голубой, но в белом инее. И все – в таком молочно-голубом воздухе… или не воздухе… не знаю. Оно – очень светлое, это и в самом деле не цвет, а свет. И оно очень нежное. Не теплое. Не холодное. Но родное-родное. И все, что здесь происходит, оно такое же, как раньше, но совсем другое – тоньше, мягче, нежнее. Здесь все как бы размыто, как бы менее оформлено, как в акварелях. Это небо прозрачней, светлей без присутствия солнца. Откуда идет свет? Не знаю. Источника света нет, но оно само светлей. А все – более облачное, больше похоже на облако, чем на… нет, не умею…
Я в этом своем следующем небе. Где ты, возлюбленный мой? Я не знаю. Может быть, ты рядышком, а может быть – за тридевять земель и жизней. Ты любишь меня. Я вижу, потому что вижу тело твоей любви – глаза, глядящие в мои. В них – любовь. В них – высь, покой… нет, не покой, что-то иное, хотя тоже напряженное и спокойное, ведущее куда-то ввысь. И эта высь, и эта даль тоже в твоих глазах. Я смотрю в твои глаза и слышу Тишину, которая несет нас куда-то… Бог… Почему люди не знают, где Он всегда виден, почему не знают…
Я знаю теперь, что Космос рождается не где-то, не в воображении, а в глазах любящих, когда они смотрят друг на друга. Даже если любящие в разных городах, в разных странах, в разных мирах, на разных планетах или в разных временах и на разных небесах. Все это уже не имеет значения, потому что начинается все Главное и лучшее. Молча обнимают друг друга души, молча плывут они в Космосе Баха, молясь Ему, отдаваясь Ему, причащаясь Ему, ничем не нарушая молчаливой Молитвы…
Неужели есть люди, которые могут объяснить, рассказать музыку Баха! Неужели жил на свете человек, такой, как другие, который ел и пил, любил жареную картошку больше, чем вареную, работал за деньги и считал музыку своей профессией, говорил слова, как все люди, и вообще был «как все», а потом шел к органу и создавал то, что мы называем музыкой Баха? Потому что у него была фамилия, и эта фамилия звучала «Бах»? И он писал, сочинял и мастерил, пользуясь правилами или законами гармонии? А может быть, наоборот? Может, правила и законы создавались потом на основании его музыки, продиктованной Богом, записанной его, Баха, рукой человеческой?..
Наверное, самым большим из моих «открытий» было открытие о том, что Бесконечность – не где-нибудь, а здесь; что Вечность – не когда-нибудь, а сейчас; что рай и ад – не после смерти, а сегодня. Мне подумалось об этом, потому что, глядя в окно, я вижу одновременно наш двор, серые дома, верхушки деревьев, голых и замерзших, и частицу Бесконечности, которую, если бы описывать глазами воспринимаемую, то ведь опять-таки – двор, дома, деревья. Да еще небо. Да еще воздух… И так же они вместе – одновременно – и то и другое, как и молитва во мне, Бахом рождаемая, и беспокойство из-за неоконченных дел, и осознание того, что не побывала, но была и есть в Вечности, в Вечности живу, а ухожу – так ведь это и есть от Бога отворачиваюсь, а Она, Он, ждут, да и не ждут, но примут всегда, в любой момент примут… Хорошо. Вот поэтому-то и не может быть конца. Какой же конец, когда Бесконечность? И, что уходит, – не очень хорошо, но и не очень страшно. Только бы возвращалось. А оно возвращается. И открытие совершается снова и снова, опять одно и то же, в который раз уже одно и то же – открытие Бога, открытие Бога во всем, открытие Бога в себе, открытие всего (и себя) как Божьей частицы и Божьего обиталища… Господи! Спасибо… За Бесконечность в моем дворе, в моей комнате, со мной в одно время, Господи …
Тихо-тихо, коленопреклоненно и вся устремляясь ввысь, вот так молюсь я в Храме души моей. Твоя рука гладит мои волосы, рождая музыку Баха этой своей лаской. Бах звучит в нашей комнате, рождая молитву-любовь-благодарность и ту устремленность ввысь, которая переходит в медленный и плавный полет-парение, молитву… будто тянулись руками к Господу и так, протягивая руки, почувствовали что кто-то или что-то оттуда влечет меня к тебе, и тело мое без усилий, не преодолевая никаких толчков и препятствий, само поднялось за душою… Так бывает с телами-предметами, если где-то далеко вверху притягивает их магнит. Предмет летит сам. Его влечет сверху сила притяжения. Тело не летает
