конце концов, это только кино, фантазии режиссера. «В жизни-то все по-иному: кто сильнее, тот и прав», – успокоил он себя. Зато еще два часа пути промелькнули. Осталось почти десять, но больше фильмами он себя развлекать не собирался. Вместо этого постарался уснуть – прикрыл глаза и думал о чем-то приятном. Вот прилетит в Гавану, купит себе сигар и рома, пойдет в бар, может, чем черт не шутит, даже в какой-нибудь бар с легкодоступными женщинами. И все будут крутиться вокруг него, потому что он белый турист с деньгами. Эти мысли были приятны, но неожиданно в них ворвалась другая (откуда только взялась) – и почему-то о смерти. «Вот помрешь, и что скажут на твоих похоронах? Кто будет на них о тебе плакать?» – неожиданное завелось-заворочалось в его голове. «Тьфу ты, – Дмитрий Михайлович распахнул глаза и окончательно потерял надежду на сон, – это все фильм этот дрянной». Хоть ему и было уже за семьдесят, он никогда не думал о собственной смерти. Думать об этом – как-то противоестественно, для Дмитрий Михайловича было само собой разумеющимся, что он будет жить вечно. Всегда. Как в советской детской песенке: всегда будет солнце, всегда будет небо и всегда будет Дмитрий Михайлович. А куда он денется-то? Был, есть и будет. А смерть пусть приходит к другим. Так же он думал и про жену, и про дочь – в его картине мира и они обладали бессмертием, потому что еще были ему нужны. Эта внезапная мысль о собственной смерти отчего-то так сильно поразила его, что он почувствовал сильный дискомфорт в области сердца. Захотелось что-нибудь сделать: то ли вызвать стюардессу и запросить у нее нитроглицерин, то ли еще выпить виски. Выпить виски было сподручнее. Дмитрий Михайлович осторожно достал бутылку, чтобы не привлекать внимание спящего соседа, и, отвернувшись к иллюминатору, прямо из горла хлебнул крепкого. Мысль о смерти и похоронах отступила. «То-то же, – удовлетворенно подумал Дмитрий Михайлович, – не дождетесь».
И хотя в области груди он еще ощущал какую-то непривычную тяжесть, виски сделал свое дело – притупил его чувства и не дал разрастись тревоге. Иногда Дмитрию Михайловичу удавалось отключиться на двадцать-тридцать минут, но потом он снова маялся ничегонеделанием, тщетно вглядывался в черноту за иллюминатором, переключал игры на экране, но ни на одной так и не остановился. Наконец в два часа ночи уже по местному, кубинскому времени в самолете зажегся верхний свет, и старшая стюардесса предупредила о скорой раздаче еды и напитков.
В Гавану прилетели без задержек, точно по расписанию – без десяти пять утра. Дмитрий Михайлович без проблем прошел паспортный контроль, даже хотел чего-то сказать по-испански, но белозубый кубинец, завидев красную обложку паспорта, сам неожиданно перешел на русский.
– Турист?
– Турист, – подтвердил Дмитрий Михайлович.
– Добро пожаловать на Кубу, – сказал пограничник.
– Спасибо, – слабо улыбнулся в ответ Дмитрий Михайлович и только потом, отойдя от стеклянной кабины, укорил себя: а ведь мог сказать и «грасиас», ведь мог, но от усталости после перелета совершенно растерялся.
На выходе из зеленого коридора он увидел человека, держащего табличку со своей фамилией «Vorontsof» – почему-то с f на конце. «Как белогвардейский граф какой-то, блин», – самодовольно подумал Дмитрий Михайлович и даже не стал делать замечания. Встречающий его кубинец, высокий, сухопарый и без одного переднего зуба, тут же подхватил сумку и жестом пригласил его последовать за ним. Отель в Гаване и встреча в аэропорту – все было забронировано заранее, и Дмитрий Михайлович чувствовал себя как в кино, но не как в «Стеклянном замке», разумеется, упаси господь. Он чувствовал себя знаменитостью, важным человеком, все крутились вокруг него, и все шло именно так, как он себе представлял.
Встречающий подвел Дмитрия Михайловича к автомобилю, и тот впервые испытал разочарование. Почему-то ему казалось, что кубинец приедет за ним на чем-то вроде старого «Бьюика» или «Форда», коих полным-полно было на острове, но перед ним стояла «Тойота Королла», хотя и она тоже не отличалась новизной.
– Окей? – спросил водитель, когда пассажир уселся на заднее сиденье.
– Окей-окей, – повторил Дмитрий Михайлович, разговаривать совсем не хотелось.
– Русия? Москва? – энергично продолжал спрашивать кубинец.
– Россия, Москва, – поправил его Дмитрий Михайлович.
– А-ха-ха, – почему-то рассмеялся кубинец, – давай-давай, хорошо!
Дмитрий Михайлович предпочел промолчать, и разговор сам собой сошел на нет.
До отеля доехали довольно быстро, водитель помог донести сумку до регистрационной стойки, но не ушел тихонько, как того ожидал Дмитрий Михайлович, а неожиданно стал выклянчивать чаевые. Причем не доллар, а внаглую требовал как минимум десятку, чем разозлил и так уставшего с дороги пассажира. Дмитрий Михайлович замахал на водителя руками, будто отгонял надоедливого, но не опасного на вид уличного пса. С кубинца разом слетела вся улыбчивость, он что-то процедил сквозь зубы (вряд ли это был комплимент), зыркнул пару раз на регистраторшу в поисках сочувствия, мол, каков клиент, вот жадный урод, и покинул здание отеля, не добившись желаемых денег. На стойке регистрации Дмитрий Михайлович провел долгие полчаса: то зависал компьютер, то Луиса не могла найти его бронирование, то неверно записала его данные. Ей повезло, что Дмитрий Михайлович так устал после перелета и дороги, что у него уже не было сил ни злиться, ни скандалить. Наконец Луиса выдала ему карту-ключ, от сопровождения в номер Дмитрий Михайлович отказался, ему не терпелось поскорее раздеться и лечь спать.
На следующий день он проснулся ожидаемо поздно – в начале второго – и, к своему неудовольствию, понял, что проспал оплаченный завтрак. Пока принял душ, привел себя в порядок и оделся, прошел еще час. Он спустился в фойе отеля и нашел за стойкой уже другого менеджера – Рауля, тот подсказал ему на хорошем русском, что буквально в двух шагах вверх по улице есть отличное кафе, где можно и пообедать, и выпить.
Как только Дмитрий Михайлович ступил на мостовую Гаваны, с ним начали происходить поистине удивительные вещи – откуда-то появлялись всякие странные люди и пытались завести с ним разговор.
– Hello! Hi! America? New York? – кто-то бежал за ним.
Хотя он и не любил американцев, как, впрочем, и любые другие национальности, почти для каждой находя уничижительный эпитет («макаронники», «лягушатники», «пшеки» и далее до бесконечности), все-таки Дмитрию Михайловичу было приятно, что его принимают за кого-то еще, и не просто за кого-то, а за богатенького американца из самого Нью-Йорка. Все-таки хороший остров Куба, недаром в советское время так крепко дружили.
Однако обед в рекомендованном Раулем кафе разочаровал: курица оказалась пережаренной, рис – недоваренным и пересоленным. Из спиртного – лишь ром,
