да и то дурного качества. А счет вышел совсем не дурным – больше тридцати долларов. После такой неприятной трапезы желудок взбунтовался и устроил настоящую пляску. Дмитрий Михайлович планировал еще прогуляться по городу, но понял, что безопаснее для чистоты брюк и нижнего белья будет вернуться в номер.
Почти у входа в отель его неожиданно перехватил тощий и старый кубинец, безошибочно определивший страну происхождения Дмитрия Михайловича:
– Русский? Из Москвы, да? – услышал он русскую речь с легким акцентом.
Дмитрий Михайлович остановился:
– Да, из России.
– О, Россия! Великая страна, я там учился. Я очень благодарен России и всем русским, – затянул сладкую песню кубинец. – Как тебя зовут?
– Дмитрий, – ответил Дмитрий Михайлович, решив обойтись без отчества.
– Дмитрий Устинов! – внезапно выдал кубинец и осклабился, Дмитрий Михайлович заметил, что у того отсутствовали почти все верхние зубы и часть нижних, но это его, впрочем, не смутило. Важнее было то, что этот кубинец знал об Устинове, министре обороны СССР, откуда? Вот это да!
– Почти, – засмеялся он, – только я Воронцов.
Кубинец тут же протянул руку:
– Фелипе Суарес. Фелипе Суарес приветствует тебя, Дмитрий Воронцов, на своей прекрасной Кубе и приглашает тебя к себе в гости. Ты не можешь отказать Фелипе, для Фелипе это большая честь – принимать у себя гражданина великой России!
«Ну и плут», – дружелюбно подумал Дмитрий Михайлович. Он читал, что на Кубе местные всячески стараются разводить туристов на деньги, но подход Фелипе Суареса был ему лестен. Этот старый кубинец говорил в точности то, что хотел услышать Дмитрий Михайлович, он сумел разглядеть в нем его натуру и знал, чем взять неприступный бастион его кошелька. Впрочем, пока про доллары речи не шло, и Дмитрию Михайловичу стало интересно, куда заведет его это знакомство. Он пожал руку Фелипе и для приличия, как семнадцатилетняя девица, немного помялся:
– Я, вообще-то, шел в отель…
– Шел в отель, а пойдешь к Фелипе! Я покажу тебе, как живут настоящие кубинцы, как живет настоящая Куба, у меня на стене висит портрет Сталина и Че Гевары, мы выкурим по сигаре, выпьем рома и поговорим.
Сопротивляться дальше было бесполезно, тем более Дмитрий Михайлович и сам хотел узнать, как живут Куба и Фелипе Суарес, увидеть на стене портреты, выкурить по хорошей кубинской сигаре, и он пошел за Фелипе, как крыса – за своим крысоловом.
Довольно скоро улицы изменились: на разбитых тротуарах, вернее на том, что от них осталось, появилось больше мусора, на облупленных стенах – больше надписей, из открытых окон неслась незамысловатая, но веселая местная музыка – сальса. У дверей сидели люди разного возраста: от совсем малышей до стариков, и с любопытством смотрели на проходящего мимо Дмитрия Михайловича. Какой-то мальчишка выбежал из подъезда и что-то крикнул им вслед, но Фелипе резко обернулся и, не сбавляя хода, с улыбкой погрозил тому кулаком. Дмитрий Михайлович вдруг осознал, что отовсюду слышит отголоски испанского языка, но совершенно не понимает, что говорят кубинцы. Алехандра предупреждала его, что так будет – в каждой стране свой сленг, свои диалекты, и все равно он испытал разочарование – очередное!
Фелипе свернул в переулок и остановился около старинного особняка. Исторический дом жилым совсем не выглядел, выглядел он так, будто когда-то, лет сто назад, в него попала бомба, но по каким-то причинам люди решили не заниматься его реконструкцией. Фелипе толкнул прогнившую дверь, некогда окрашенную в неприятный грязно-желтый цвет, и гордо заявил:
– Вот тут живет Фелипе Суарес!
Жестом он пригласил дорогого гостя войти следом за ним, и Дмитрию Михайловичу ничего не оставалось, как повиноваться.
Они оказались внутри небольшого патио, где когда-то люди сидели на лавочках, принимали солнечные ванны и наслаждались журчанием фонтана. Теперь же ничего из этого не сохранилось – лишь груда мусора и призраки былого.
Фелипе завел гостя в другое помещение, и по наличию в углу раковины Дмитрий Михайлович понял, что это – кухня. Комната была выложена от пола до самого потолка серо-голубой плиткой и из-за этого напоминала то ли муниципальный бассейн, то ли городской морг. Однако на стене кухни действительно криво болтались два портрета, вырезанные из старых газет – Сталина и Че Гевары, на что Фелипе нарочно обратил внимание гостя. Потом он достал два стакана и бутылку с бледно-коричневой жидкостью:
– Лучший ром на всей Кубе!
Они чокнулись, сделали по глотку, и Дмитрий Михайлович подумал, что этот лучший ром по вкусу ничем не отличался от рома, поданного ему недавно в кафе – такая же редкостная сивуха. Сама обстановка кухни удручала: пустое грязноватое помещение. Около раковины Дмитрий Михайлович разглядел большого рыжего таракана и поморщился. Фелипе тоже его увидел, схватил с крючка замусоленную тряпку и принялся бить ею перепуганного таракана. Но тот оказался ловчее и шустро умыкнул в щель кухни. Почему-то эта сцена напомнила Дмитрию Михайловичу свое детство, проведенное в полусгнившем деревянном бараке.
Внезапно воспоминание, как казалось ему, надежно запертое в памяти, тщетно скрытое, чтобы никогда не появиться, легко и просто встало перед его глазами: барак на окраине города, где не было ни одной окрашенной и прямой стены, его мать, замученная бытом и тяжелым трудом, неулыбчивая женщина, в свои тридцать выглядевшая на пятьдесят. Длинный темный коридор без единой лампочки. А стоило вкрутить хоть одну, тут же сосед, алкоголик и бывший сиделец, выкручивал ее и бежал продавать у входа на продуктовый рынок. И тараканы. Боже, сколько там было тараканов! Иногда маленький Дима просыпался от шуршания их лап по стенам и полу, а иногда находил их у себя в кровати и страшно боялся, что ночью, пока он спит, тараканы залезут к нему в рот, уши или нос. А мать только и делала, что кричала на него, а порой и лупила тем же замусоленным кухонным полотенцем, словно он и есть – главный таракан в этом бараке.
Дмитрий Михайлович протер глаза пальцами и отогнал внезапно и так некстати пришедшее к нему из детства воспоминание. Что за наваждение? Почему именно тут, на Кубе? Что они в этот ром добавляют? Фелипе же тем временем завел длинный рассказ про тяжелую кубинскую жизнь, про абсолютное безденежье, про свою тяжелую судьбу отца-одиночки, жена, по его словам, умерла много лет назад.
– У меня четверо сыновей и три дочери, – сказал Фелипе, и Дмитрий Михайлович ему не поверил. Тогда Фелипе достал из одного ящика потрепанный фотоальбом и принялся показывать фото: – Вот моя жена, а вот дочь, а вот старший сын, а вот младший.
Дмитрий Михайлович бросил растерянный взгляд
