ответ, снова ощутить свою силу и власть над кем-нибудь, и лучшего кандидата, чем дочь, и представить себе было невозможно.
От кафе он дошел до Кафедрального собора и почувствовал себя совсем плохо – дыхание сбилось, в висках стучало, на грудь словно положили мраморную могильную плиту. Он сел на лавочку в тени больших деревьев и рассеянно наблюдал за прохожими. Даже несмотря на самочувствие, Кито определенно ему нравился больше, чем Гавана. Здесь было как-то спокойно, безопасно. Да, вокруг ходили странные личности, но они не лезли к Дмитрию Михайловичу, не доставали его, и самое главное – не говорили по-русски. Они не понимали его, а он не понимал их. Немного отдохнув, он дошел до самого красивого здания города – Базилики Национального обета, но наверх подниматься не стал – испугался, что снова закружится голова и станет плохо. Не спеша вернулся к отелю и пообедал рыбой в ресторане на первом этаже. Было вкусно. К Дмитрию Михайловичу постепенно возвращалась былая уверенность в себе. Пережитое в Гаване он уже воспринимал как досадное недоразумение, а испытанный страх предпочел упрятать подальше – туда же, где хранились воспоминания о детстве. Спать лег рано в хорошем расположении духа, но снилась все равно очередная мура: воспитательница в детском саду, которая при всех детях стыдила его вшами; начальник на первой работе, который несправедливо пользовался результатами его работы, получал премии, а ему, Дмитрию Михайловичу, еще смел давать какие-то насмешливые советы; снова приснилась Надя, ее белокурые толстые косы и красивое, прямо-таки идеальное лицо, такие лица обыкновенно изображали на старинных картинах. Во сне Надя снова над ним хохотала, а он – и это, к сожалению, тоже было – описал свои толстые коричневые колготки.
Проснулся снова в мрачном настроении, но тут же вспомнил, какой предстоял день, и стало получше. С постели поднялся с трудом – голова, будто налитая бетоном, не хотела отрываться от мягкой подушки. И опять подкруживало, даже тошнило. После душа и завтрака, впрочем, самочувствие слегка наладилось, Дмитрий Михайлович ощущал небывалый эмоциональный подъем, предвкушая запланированную встречу. Хотя закралась к нему в голову малодушная мыслишка: «А вдруг она приведет с собой мужа, вдруг решит таким образом отомстить?» Но нет, не посмеет. Она же надеется, что отец приехал ради чего-то хорошего, надеется на какой-то теплый разговор – не зря же он преодолел такое расстояние, совершил столько перелетов, в конце концов, истратил столько денег. Дура, еще не знает, что ей он приготовил! Дмитрий Михайлович одевался и тихонько смеялся, представляя, какую рожу скорчит она, когда он скажет ей свою заготовку – слова сами пришли к нему в голову, очевидные на самом деле слова. Он репетировал перед зеркалом в номере: «Yo soy[20]… да чтоб тебя, опять не так! Soy… Не сой, черт возьми, а tú eres!»[21] Ну, почему он никак не мог запомнить такое элементарное, такое простое предложение. Высота, что ли, так сказывалась на работе мозга. Или нехватка воздуха? В любом случае нельзя облажаться – в этом и был весь смысл поездки. Эта фраза должна была задать тон всему разговору, а уже потом, перейдя на русский, он вернет себе власть, восстановит свой контроль, заставит ее вернуться домой, нечего, погуляла – и хватит, пора ухаживать за родителями, чай, не молодые уже. Пора отдать свою жизнь на служение им. И так почти двадцать лет жила как хотела.
Дмитрий Михайлович вышел из отеля и медленно пошел в сторону кафе. Стояла прекрасная солнечная погода, на чужеземных деревьях цвели удивительные большие цветы – ярко-желтые и пурпурные. Иногда Дмитрию Михайловичу приходилось останавливаться, чтобы сделать передышку, но ничего, главное – двигаться дальше, осталось еще немного. Он дошел до кафе и тут же увидел дочь – та сидела за столиком около окна в пол. Она тоже увидела его и махнула рукой, чтобы привлечь его внимание. Дмитрий Михайлович подумал, что дочь выглядит по-иному, чем он привык о ней думать: прямая спина, широкая улыбка, нет и тени страха на ее симпатично округлившемся, но еще не постаревшем (вот незадача) лице перед встречей с ним. Неприятное чувство резануло где-то в области груди: да она его совсем не боится. Есть в ней какая-то уверенность человека, твердо стоящего на земле. Что за черт? Не так все должно быть, не так!
И снова Дмитрий Михайлович почувствовал резь в сердце, теперь уже такую сильную, что игнорировать ее было невозможно. Он схватился за грудь, покачнулся и упал на землю перед кафе.
Стася видела его неожиданное падение и, не помня себя, выскочила на улицу, растолкала набежавший откуда-то любопытный народ и склонилась над сереющим лицом отца. Тот глядел прямо на нее и пытался что-то сказать. Его синие, почти черные губы едва двигались:
– Soy… soy mierda[22]… – различила она его последние слова.
Стася с презрительной жалостью посмотрела на умирающего на ее глазах отца и подумала, как все поздно случилось: уже не были нужны его признания, все уже осталось в далеком прошлом. Она сжала неприятно ледяную старческую руку и крикнула в толпу:
– ¡Llamen a una ambulancia![23] – И все зашевелились, закрутились вокруг нее, достали свои телефоны.
Дмитрий Михайлович понял, что умирает, в тот самый момент, когда заглянул в глаза дочери – эта жалость в них, какая-то нехорошая, жестокая жалость прибила его окончательно, он осознал, что не выкарабкается на этот раз (да и ради чего?), и просто перестал бороться, выдохнул в последний раз – и больше не вдохнул, так и не успев подумать, что снова ошибся: yo soy, tú eres.
Кито, Эквадор, декабрь, 2024 – март, 2025
КОНЕЦ
Примечания
1
Они есть.
2
Хорошего дня! До свидания (исп.).
3
Я, Дмитрий, я дома (исп.).
4
Очень хорошо! (исп.)
5
Формы глагола «быть» на «я», «ты», «он/она/Вы».
6
Шаг за шагом (исп.).
7
Два пива, пожалуйста (исп.).
8
Я инженер (исп.).
9
Мне нужно такси (исп.).
10
Очень хорошо (исп.).
11
Гавана очень красивый город (исп.).
12
Она есть (исп.).
