единой константной хордой близких людей.
Всякое слово таких бесед – констатация, провоцирующая наращивать броню по отношению к белковым собеседникам и обнажаться в рамках двоичного кода. Два железных робота, два испуганных зверька, две песчинки посреди бескрайней пустыни всегда найдут, о чём поговорить, потому что их двое. «Пока смерть не разлучит вас…» – даже эта пошлая клятва брачующихся понимает свою несостоятельность применительно к паре заговорившихся заговорщиков. Пока жив (относительно) хотя бы один из них, в нём не утихомирится вулканическое жерло внутреннего диалога, не исчезнет эталон для примеривания, созданный другим человеком.
Какое жуткое, несправедливое, вязкое, ватное, рот ужасом наполняющее слово – опухоль. «Холь мою опухоль, пестуй, осталось не больше года. На теле носи лишь крест, а всё остальное – мода. Пылиться в шкафу ей рубахами да свитерами. Я уменьшаюсь ростом и воздух топчу ногами, заранее примеряясь к дереву и середине мая. Услышь, как пищит полоска, почти прямая…» Кто в здравом уме пожелает себе подобную участь? Вооружёнными судами люди проплывают мимо тонущих, не задерживая на них взгляд, им страшно оказаться в положении обречённого на скорую смерть. Отсутствие сострадания и желание пребывать в неведении не одно и то же. Не сострадать – это всего лишь проявить холодность по отношению к другому, а отводить глаза – это уже трусость по отношению к себе, непростительная трусость, которую позволяют себе почти все представители рода человеческого. Неужели думают, что их пронесёт, не постигнет участь переселенцев из пункта З в пункт В?
Глиосаркома. Когда я только прочла это слово, но ещё не знала его значения, мне оно не понравилось. Это потом уже я узнала, что первое впечатление, как и всякое первое впечатление о человеке или опухоли, оказалось верным. Вы знакомы с глиосаркомой, или мне напомнить? В настоящее время опухоли мозга разделены на четыре категории: от безобидных, если можно так сказать об опухолях мозга, до самых злокачественных. Глиосаркома относится к четвёртой, самой зловредной группе. Самым страшным в ней оказалось то, что время, отведённое нам, вдруг стало медианным временем выживания, временем, за которое умирает половина больных с таким диагнозом. Двенадцать-четырнадцать месяцев. От свечи до огарка. Гарик постепенно становился излишне худым, если можно вообще потерю массы считать излишеством.
Впервые в жизни, Аркадий Анатольевич, мне было стыдно за то, что я не собираюсь умирать в скором времени. Понимаете, у него была эта глиосаркома, а у меня было совершенно здоровое тело. Конкурировать с опухолью не имеет смысла, особенно с опухолью мозга, женщины это отлично понимают. Когда я узнала о её существовании, мне захотелось себе такую же. Не для того, чтобы умереть от неё, а для того, чтобы как-то приободрить Гарика. Чтобы ему было не так одиноко, чтобы он знал, что на свете есть человек, который его полностью понимает. Но у него была опухоль, у меня же её не было, а это большая разница.
Вы можете подумать сейчас, что я была влюблена в него, более того – любила, но это не так, не было во мне никаких таких земных чувств и ощущений. Всё, что испытывалось по отношению к Гарику, имело налёт внежизненности, холодной вечности с её абсолютным пониманием происходящего. Я скучаю по этой вечности и сохраняю её крохи где-то внутри себя.
Гарик умер четырнадцатого мая, прошло уже несколько лет, и с точки зрения равноудалённости людей друг от друга неизменной осталась лишь одна нить. Моя нить, проброшенная через всю Европу, пребывающая в состоянии непрекращающегося диалога. Два потока молекул мчатся навстречу друг другу в соответствии с правилами молекулярного движения, обозначенного коротеньким словом – связь.
7
Аркадий Анатольевич, между нами ведь тоже устанавливается и набирает обороты та самая связь, как нечто большее, чем просто слова, и нечто меньшее, чем поступки. Вы мне нравитесь молчаливостью и участливостью. Как Вам удаётся последнее, если участвовать Вы ни в чём не собираетесь, а лишь наблюдать? Интерес с зашитым ртом, вот как мне это видится, интерес с кодовым замком. Вы слушаете, киваете, улыбаетесь одними глазами и снова слушаете. Неужели Вы действительно считаете, что человеку нужен не советчик, а просто слушатель?
На двери Вашего кабинета висит довольно симпатичная, не помпезная, сразу видно, что дорогостоящая, табличка со странной надписью. Если быть до конца искренней, то я впервые встречаю подобную надпись, и она меня очень удивила. Всё моё общение с представителями Вашего народца до встречи с Вами сводилось к посещению два раза в год стоматолога, один раз в год – гинеколога, и в детстве, по необходимости – педиатра. И ни у кого из них не было на двери такой надписи, как у Вас.
Мне было тогда лет семь или восемь, я сидела на бордовой дерматиновой лавочке в самом конце голубого больничного коридора, выложенного неоднородным дешёвым кафелем, и, так же как и сегодня, разглядывала таблички на белой густо покрашенной двери. Табличка номер один говорила о том, что приём температурящих детей осуществляется в семнадцатом кабинете, табличка номер два была именной. Детский врач Е. К. Шило. Елена Константиновна – женщина с тихим голосом и любвеобильным сердцем всегда держала про запас пару леденцов и не забывала согреть металлическую часть фонендоскопа перед тем, как приступить к дыши-не-дыши.
На двери моего совсем не страшного стоматолога вообще ничего не было написано, только номер кабинета, двадцать восемь, говорящий номер, ничего не скажешь. Моей гинекологической богине оказалось мало того, что она стоит в начале всех начал, ей ещё зачем-то понадобилось украсить дверь степенями и званиями, а также красным рождественским венком, как в американских фильмах. Не знаю, снимается ли этот венок или прибит навеки, но так вышло, что попадаю я к ней, как правило, в конце года, а в конце года подобного рода украшения смотрятся адекватно и органично.
Были ещё единичные случаи соприкосновений с людьми в белом. В третьем классе, когда у меня уже не осталось сил скрывать свою миопию, я, переборов отвращение к перспективе носить очки, призналась папе, что вообще не вижу записей на школьной доске, несмотря на то, что сижу за второй партой. Скрывать миопию – дело сложное и энергозатратное. Мне приходилось запоминать ход решения задач и примеров, чтобы не выдать себя. На уроках русского языка я всегда очень внимательно слушала учителя, как правило, озвучивавшего написанное на доске. Стихи приходилось выучивать назубок, ведь они декламируются стоя, а в книгу не подсмотришь, если ты с высоты своего роста видишь только мутные
