попадаю в вестибюль школы, если Гипнос приготовил мне нечто ужасное для ночного просмотра, каждый кошмар начинается одинаково. Мне снова девять лет, за плечами рюкзак с учебниками и тетрадками, в правой руке пакет со сменной обувью, а на носу уродливые очки с дополнительными линзами для чтения и письма.
Как только отец целует меня в щёку и растворяется в дверном проёме, я снимаю оптику и поспешно, чтобы никто не видел, прячу её в боковой карман белой трикотажной кофточки. И начинаю движение вслепую – от первого этажа до учительской. Между кабинетом биологии и подсобкой стоят мои одноклассники, но я не вижу их, моё внимание приковывает организованная толпа у входа в кабинет завуча. Очередь по цепочке, согласно правилам испорченного телефона, передаёт страшную весть. Я замыкающая, а значит, узнаю её последней, ведь именно так принято в классических любовных романах и второсортных фильмах. «Отец Любы Стемницкой из третьего «А» попал под машину и умер на месте. Ой, Люба! Ты…» – расстреливает меня в упор автоматной очередью из слов прыщавый, гнилозубый Олег Калинин и отступает в сторону, но всё равно получает глухую пощёчину сумкой со сменкой.
Сердце моё, разорвавшееся на миллиарды маленьких сердец, начинает биться в каждой клеточке тела, оно гонит меня в класс, искать убежища у учителя, и одновременно заставляет бежать на улицу. На улице так тихо, что слышно, как похрустывают под ногами отжившие своё листья. На брусчатке проезжей части лежит небольшой свёрток, чёрная куртка на молнии, серые брюки и клетчатый шарфик вокруг головы. Ботинок нет. «Куда подевались ботинки?» – мой крик разрывает тишину и становится сигналом всему окружающему миру, что теперь уже можно говорить. Теперь уже всё можно…
Я подбегаю к съёжившейся фигурке человека, ищу свои дурацкие очки и не нахожу. Должно быть, они выпали, когда я бегала вверх-вниз по лестнице. Но и без них мне было дано увидеть слишком много. Шарф, скрывающий чудовищную катастрофу, серый клетчатый шарф моего отца. Осторожно я приподнимаю его голову и высвобождаю из плена, чтобы тут же ещё раз сойти с ума от горя. На меня уставились два стеклянных глаза, два Ваших стеклянных глаза, Аркадий Анатольевич. Там во сне Вы заменили моего отца. И согласно законам жанра кошмарных сновидений, на этом месте я должна была проснуться, но не проснулась, мне оставалось только лечь с Вами рядом и выть в серое ноябрьское небо. А потом пошёл первый снег, которому всегда так радуются дети, и только тогда наступило настоящее утро. Так Вы стали моим героем, приобретённым и потерянным навсегда в круговерти сегодняшней, беременной луной, ночи.
Я люблю наблюдать за Вами, Аркадий Анатольевич, за тем, как Вы реагируете на мои слова, иногда мне нравится шокировать Вас, рассказывая что-то смертельно ложное, как те сны, что преследуют меня, иногда хочется обнажиться, представ не в образе, а в полном его отсутствии. Вы – мой сон и моя словообильная повседневность, кромка, разделившая мир реальный и мир призрачный.
9
Борьба двух сущностей, одна из которых желает освободиться от Вашей опеки, а вторая не приемлет расставания, кажется, захватила всё моё тело. С одной стороны, я хочу как можно скорее покинуть Вас, в надежде вернуться к неизменённому состоянию другого времени, до встречи с Вами. С другой стороны, наркотическая привязанность гонит меня навстречу Вашему молчаливому присутствию. Амбивалентность – завод, выпускающий прямо противоположные значения и смыслы, ведь если и менять отношение, то в корне, иссекая привязанность к предыдущему варианту чувства.
Нормальный человек рождается чистым, незапятнанным, почти святым. К пубертату обрастает максимализмом и правдолюбием, к совершеннолетию – комплексами неудач и стыдливостью за весь род человеческий, к тридцати годам – отпускает вожжи и пересматривает систему ценностей, находя в самом себе возможности для компромиссов и тормозов. И чем дальше к закату, тем больше сделок с самим собой, тем сильнее ощущение греховности и ненужности принципиальности, тем наружней ядро, тем холоднее сердце, тем больше взмахов руками: «Будь как будет…» Где моё поступательное движение? Почему я не оставляю лазеек для всего этого, примеряю, как в огромном универмаге, кофточку за кофточкой и мечусь между ними, красная или зелёная, зелёная или синяя?
Аркадий Анатольевич, Вы – пронзительны! Не только взглядом, но и этим Вашим молчанием. Иногда мне кажется, что тишина скрывает в себе всё то, что можно выразить словами, иногда же я вижу за ней только пустоту холостого выстрела, пусть и в упор. Я пытаюсь смотреть на себя Вашими глазами, более того, я в последние три или четыре года смотрю на себя только чужими глазами. Такое ощущение, что моё тело было заменено на бракованный костюм средневекового рыцаря, все эти доспехи, шлем с забралом, которое заклинило в положении полумеры, когда и снять его нет возможности, и смотреть через специальную прорезь не выходит. Застывшая фигура воина-неудачника посреди разъярённой толпы возможных карателей. Чей удар будет последним? Чей первым? Чтобы это предугадать, надо быть настороже, превращаться в чужой слух, в чужое зрение, в чужое мышление.
Настроение, зависящее от увиденного и услышанного чужими органами, имеет чудовищную амплитуду колебания – от восторга до ненависти к собственному телу, лицу, голосу. Полное отторжение духа и белковой массы. И как я ни пытаюсь, внутрь сосудов дух этот не загоняется. Откупоренный кувшин на берегу моря, потерявший своего обитателя, волшебная лампа, лишившаяся джинна.
«Красивый сосуд…» – говорит курортный толстяк в цветастых плавках, ощупывая руками моё тело. «Глупая безделка!» – бросает куриным ртом его спрессованная жена. «Дешёвка!» – констатирует, выслуживаясь перед тёщей, зять. «Милая бутылочка, жаль, что пустая», – поддерживает отца дочь, но вовремя замечает недостачу содержания.
Я знаю, что всё то, что здесь говорится мною, имеет непосредственное отношение к формированию Вашего мнения, вижу, что признаков возвращения жизненных показателей к варианту нормы Вы не наблюдаете, но мне важно знать, как Вы относитесь к самой динамике процесса. Желаете ли Вы себе скорейшей разгадки моего появления в этом кабинете, и как следствие скорейшего моего исчезновения отсюда, или наоборот Вас привлекает перспектива разговаривать со мною вечно, склоняясь то к одному, то к другому диагнозу. Может быть, и Вы ощущаете в себе борьбу двух сущностей, меняя представление и предоставляя каждому последующему, кардинально иному, мнению, главенствовать над предыдущим.
10
Аркадий Анатольевич, позвольте мне снова вернуться к сонному состоянию, которое бывает только утром, сразу после пробуждения, сразу после того, как Гипнос покидает спальные пределы, оставляя после себя лишь смятую постель да скомканные
