серые линии строчек. Для того, чтобы обмануть школьную медсестру (к слову, она обитала за дверью с надписью «Медпункт» – буквы Н и Т отсутствовали, как ещё одно подтверждение того, что школа у меня была совершенно нормальная со здоровой атмосферой юмора и озорства), я запомнила всю таблицу проверки остроты зрения. До сих пор помню – ш, б, м, н, к, ы, м, б, ш и т. д. Для обмана нужны были первые три-четыре строки и последняя, соответствующая ста процентам. На самом же деле, я видела не более двух строк.
После того, как я призналась отцу, что мне необходима оптика, на семейном совете было решено подвергнуть мои органы зрения компьютерной диагностике, ведь машину не проведёшь, она бесстрастна и правдива, как свидетель в зале суда. Не знаю, что так насторожило родителя в моём рассказе, я ни словом, ни мускулом не выдала временной отрезок махинаций, сказав, что ухудшение появилось недавно. Но не стоит забывать о том, что я для него всегда была книгой, а книги, как известно, утаить что-либо могут только от невнимательного читателя. Отец таким никогда не был. Правда, есть и другой вариант: скорее всего, словосочетание «компьютерная диагностика» слышалось ему, как панацея.
Всю ночь я не могла уснуть, крутилась волчком в кровати, то заворачивалась в кокон одеяла, то сбрасывала постельные принадлежности на пол. Завтра мне предстояло идти к окулисту. Окулист представлялся мне существом совершенно нечеловеческого вида, кем-то вроде персонажей Рене Магритта. Нижняя часть – homo sapiens, верхняя – склизкая рыба, выброшенная на берег эволюцией. Рыба эта имела огромные страшные челюсти и внушала ужас всем, кто имел с ней дело. Шея рыбы с трудом помещалась в воротник белого халата, по ней стекала подозрительно розовая пенная слюна и капала на пол. Ближе к утру я решила, что если врач сделает мне что-то неприятное или просто не понравится, то я ему так прямо и скажу: «Вы не человек! Вы акула». Вспоминать это сейчас смешно и стыдно, но тогда, под покровом ночи, история с окулистом, взявшим своё название не от ока, а от акулы, казалась концентратом нечеловеческого ужаса.
Все эти хищные случаи проходили под общим лозунгом – поход к врачу. У меня сложилось общее представление о представителях этой профессии, и оно как нельзя лучше соответствовало глаголу «врать». На вопрос, не будет ли больно, врачи отвечали: «Нет», – и делали медлительные витаминные инъекции, лазили в горло металлическими инструментами, высверливали кариозные полости. А однажды я пошла против системы и намочила манту – меня заставили пройти все круги ада от повторной пробы до поездок в тубдиспансер. На самом начальном этапе, когда я спрашивала, а не страшен ли туберкулёз, мне вдохновенно врала школьная медсестра: «Нет, деточка, сейчас это почти обыденность».
Врачи-вруны – данная стереотипичность прочно засела в моём детском мозгу и не желала его отпускать из своих окровавленных рук в белых перчатках. На этом мои знания о дверных табличках и внутренней сущности живущих ныне врачевателей истощаются, и я, Аркадий Анатольевич, плавно перешла к перетряхиванию читательского арсенала, но и в серьёзной литературе не нашла подтверждения Вашей надписи. Может быть, плохо искала. Михаил Афанасьевич – врач, если исходить из названия записок, Антон Павлович – аналогично, и только Айболит с Вами одно и то же. Доктор. Не обидно ли Вам, что на Вашей двери написано слово из детской сказочки про Африку и ветеринарную практику?
Вот так я всё думала и думала о том, что Вам должно быть самому неприятна эта табличка, пока мне не пришло в голову прочесть её наоборот – роткод. И в это мгновение всё стало на свои места, словно кто-то расшифровал морзянку и теперь знает, где находится противник. Роткод – истинное Ваше предназначение, выуживать через отверстие заражённую материю и с осторожностью опытного дешифровщика пытаться понять причину, а не просто погрязнуть в симптоматике. Код – это тайна, доступная лишь двоим, передающему и принимающему. Докторская специальность связана с пациентами и их ртами, ведь главное – это правильно опросить болезного человека, заставить открыться. И уже потом приступить к лечению или вовсе отказать в бессмысленной госпитализации. Рот-код – историческая связь медицин, современной и стародавней, заговаривание зубов, шаманизм, ле́карство без лекарств, которые можно увидеть или принять перорально. Мне даже жаль теперь всех тех, кто просто врач, а не доктор, искренне жаль литературных героев, не удостоенных столь высокого звания.
Что Вы говорите? «Жизнь прожить – не поле перейти…» Это же Пастернак в роли Юрия Андреевича Живаго. Он ведь тоже доктор, как и Вы… Спасибо, Аркадий Анатольевич.
8
Не напоминает ли Вам наше общение трусливый уход от настоящего и погружение в прошлое, уже припорошённое инеем амнезий, но с доминирующим желанием помнить огрехи и тем самым вскрывать нарывы ушедшего времени? Детство, обращаясь в воспоминания, год за годом имеет свойство приобретать всё более пасмурный оттенок. Такое ощущение, что количество солнечных дней в том времени измерялось единицами, пока не устремилось к окончательному нулю. Я желала от мира людей устойчивого одиночества, так же как мои куклы желали его от меня. Сегодня мне противна мысль о нём. Перерабатывая руду собственных воплощений и маскировок, нахожу лишь одно истинное лицо – личико, обращённое вверх, отражающее свет отца. Бесконечно высокий уровень, занимаемый им, уровень, на который, казалось, не поднимется больше никакой другой человек, превращал меня в Дюймовочку, в то время как для него я была великаншей, закрывшей горизонт. Мы воздвигали друг друга на пьедестал, оставаясь при этом самыми близкими и родными людьми.
Меня удивляют случаи с обратной реакцией. Отторжение на клеточном уровне, приводящее к убогим взглядам сверху вниз, когда родительская миссия выполнена, а дочерняя ещё не началась и вряд ли начнётся. Из любого положения я ищу его одобряющие глаза как единственно верную оценку пройденному отрезку. «Я горжусь тобой!» – и больше мне ничего не надо, кроме этой заезженной похвалы, вытребованной перед сном. Возможно, именно в этом и кроется настоящая причина беспричинного страха потерять Вас, ведь Вы тоже наблюдаете меня со своего высокого поста, а смотрю я всегда снизу вверх. Страх этот был обнаружен недавно, между руин постельных принадлежностей, до этого он не испытывался мною ни разу и даже не шёл рядом.
Не исчислить пролёты лестницы, по которой я, с выпрыгивающим от ужаса сердцем, металась от первого до последнего этажа здания старенькой школы – вот моя признательность Вам внутри меня, внутри мучительного сна. Я всегда
