существуют другие люди. Я, как ни крути, на такую работу не годился.
Той ночью, так и не найдя никакого решения, я вышел на узкий балкон и стал развлекать Лао — рыжего кота, который появлялся почти каждую ночь и пел свои бесконечные песни под окнами, требуя угощения. В тот вечер его песня грозила затянуться до бесконечности, и мне не оставалось ничего другого, кроме как открыть окно.
— У меня тут чрезвычайное положение, а ты, похоже, ничего не понимаешь… — пробормотал я, протягивая коту сушеную рыбку и лениво почесывая ему спину.
Лао мурлыкал как ни в чем не бывало, будто человеческие беды его совершенно не касались. Я продолжал ворчать себе под нос, пока из-за угла дома не появилась хозяйка, держащая на руках маленькую внучку.
— Что случилось? Чрезвычайное положение? — спросила она, и в ее голосе слышалась тревога.
Несмотря на полумрак, я ясно видел ее лицо. Из-под пышной седой шевелюры на меня смотрели широко открытые, почти детские глаза, будто удивление навсегда застыло в их глубине.
— Нет… так, ерунда, — поспешно отмахнулся я.
Большой дом хозяйки стоял по соседству. Муж ее умер уже давно, теперь она жила вместе с семьей старшей дочери.
Мы виделись минимум раз в месяц: по условию договора аренды я обязан был вручать плату за жилье лично. Эти короткие встречи всегда превращались в недолгие беседы. Иногда хозяйка неожиданно приглашала меня в гостиную со словами: «Останься поужинать». Обычно это совпадало с приездом младшей дочери из университета в Киото. Тогда на столе выстраивались бутылки алкоголя, хозяйка вместе с дочерями охотно поднимала тосты. Опьянев, она пускалась в воспоминания: как после войны исчезла еда с прилавков и стало еще хуже, чем во время самой войны. Как полуголодные они ходили танцевать в залы Сибуи[33]. Как встречались там с юношами, такими же голодными, но полными надежд.
А сейчас ее лицо было озадаченным. Она вглядывалась в меня, словно пыталась разгадать мою молчаливую скорбь. Я не знал, что ответить. Рука машинально скользнула по голове — и вдруг я понял, что сжал рыбешку до такой степени, что она выпала и шлепнулась на землю.
Хозяйка кивнула, улыбнувшись лишь одним уголком губ:
— Значит, так, Яма-тян… Не знаю, что там у тебя происходит, но все будет хорошо. С тобой, Яма-тян, все обязательно будет хорошо.
Она повторила «угу», как заклинание. Еще раз кивнула, мягко провела рукой по волосам внучки и медленно удалилась к своему дому.
Год пролетел. Я так и не устроился на работу — и вот уже держал в руках диплом об окончании университета. Я понимал, что придется выживать в одиночку. Но как именно? Пока мои университетские друзья делали первые шаги в обществе, я хватался за подработки. То преподаватель на курсах, то официант в баре. В перерывах между сменами я писал. И именно тогда создал длинный сценарий для телесериала: серьезную дораму о трансплантации органов с зарегистрированной смертью мозга[34]. Через знакомых рукопись удалось передать продюсеру с «Акасаки».
Ответа не последовало. Я лично явился в крепость под названием «Акасака» в новых кожаных туфлях. Полный надежд. Но продюсер, смутившись, пробормотал лишь:
— Знаете ли… у нас такие вещи не очень-то охотно воспринимаются…
Я едва не выпалил: «Вы его вообще читали, мой сценарий?!» — но промолчал. И только позже выяснил, что этот человек был продюсером трансляций ночных бейсбольных матчей.
Тогда у меня действительно не водилось денег. Все дело было в том, что, едва сводя концы с концами на подработках, я не мог завязать с выпивкой. Новые кожаные туфли я купил, испытывая изрядную долю отчаяния, с таким чувством, будто прыгаю с пятой ступеньки лестницы храма Киёмидзу[35]. Прыгнул и приземлился в пустоту.
После того как я поклонился продюсеру из «Утидзя домэ»[36], чтобы сэкономить, я решил пешком пройтись от Акасаки до Сибуи. Казалось, всего-то пара станций метро, вытянутая нить улицы. Просто иди прямо по Аояма-дори[37] — и дойдешь. Но туфли оказались последними предателями! Подъемы на обеих ногах начали ныть, потом жечь, и вскоре боль стала такой густой и липкой, что я уже не мог от нее просто отмахнуться. Закатав штанины, я увидел, что через носки проступила кровь. В голове будто сплелись огненные провода, и я рухнул на металлическое ограждение. Скинул с себя туфли, будто это была не просто обувь, а кандалы.
Закатный свет обрушивался на улицу Аояма-дори, превращая ее в реку расплавленного золота. Люди, спешащие по делам, казались пленниками кокона, сотканного из колышущихся лучей. Прямо передо мной стояло стеклянное здание штаб-квартиры крупного производителя авто, и мужчины в дорогих костюмах, женщины с отточенной походкой городских птиц входили туда и выходили наружу. Их туфли были легкими, будто сотканными из воздуха, их улыбки — уверенными, без единого намека на фальшь. Они светились так ярко, что больнее было смотреть на них, чем на собственные кровоточащие ступни. Я отвел взгляд от этого сияния и принялся ковырять пальцами потрескавшийся край своих дешевых туфель.
С моим наставником я встретился годом позже. Как раз тогда, когда в Восточной Европе одна за другой рушились стены и падали режимы[38], когда мир зашевелился, словно зверь, пробуждающийся после долгого сна.
Мой гуру вошел в бар на Золотой улице один, как человек, который привык к одиночеству. Холодный дождь барабанил по крыше, и, кроме него, в тот вечер не зашел больше никто. Его звали Нагасава Кадзуки. Популярный сценарист, имя которого я не раз видел в титрах развлекательных программ. Я знал его заочно, но не догадывался, что этот немолодой мужчина с усталыми плечами, сидящий напротив и пьющий виски с водой, и есть тот самый Нагасава Кадзуки.
— Почему ты тут работаешь? — вдруг спросил он.
В баре были только мы вдвоем. Молчать казалось неестественным. Мистер Нагасава заговорил, пока я тушил в кастрюле котлетки ганмодоки[39]. Я честно ответил:
— Денег нет. Даже сушеной рыбки коту купить не на что.
Нагасава засмеялся — легко, громко, как человек, которому смеяться ничего не стоит:
— Ха-ха-ха!
Правда была в том, что даже двух подработок — в школе и в баре — уже не хватало, чтобы просто выживать. В моей комнате за неуплату отключили телефон, свет и газ. С восходом солнца она наполнялась серым светом, с закатом — тонула в вязкой темноте. Я жил в ритме первобытного человека, отрезанный от электричества и комфорта. Но все это было лишь фоном. Главное — незадолго до нашей с ним встречи со мной приключилось нечто невероятное, событие, которое я как зачарованный начал рассказывать своему единственному посетителю той ночью.
