как отправиться на поле, решил их покормить у себя дома. Чтоб они лучше работали, не думали о еде. Посадил за стол, налил в миски какой-то суп-похлёбку, положил перед ними хлеб. Время было голодное, и люди всякой еде были рады. Тем более, может быть, не завтракали дома, все стали с аппетитом, за обе щеки уплетать предложенную еду. Но одна среди них всё же, оказалось, ела вовсе без аппетита, очень медленно, нехотя. Пока те ели, хозяин внимательно наблюдал за всеми. Закончили есть женщины, а он и говорит:
— Всех вас беру на работу, кроме одной, вот этой, — и показывает на ту, которая ела неохотно.
— Ой, дядько, а чего? — изумилась та.
— Как ты ела, так и работать будешь. Какой из тебя едок, такой и работник, — заключил тот. — На тебе вот и иди с миром, — с этими словами он отрезал приличную краюху хлеба, подал ей и отправил восвояси, так и не взяв на работу.
Когда дети капризничали и плохо ели, матери их — сёстры Скарабеевы — всегда им в пример приводили эту историю и в конце прибавляли: «Вот вас при такой еде на работу не взяли бы, если б пришли наниматься. Было бы вам как той девушке — прогнал бы вас хозяин, ничего не заработали б».
Ещё этот наём работников напоминал евангельскую притчу о хозяине, который нанимал работников на свой виноградник. Также термин из политэкономии «рынок труда» почему-то образно представлялся так: люди стоят на каком-нибудь рынке, а хозяева приходят и нанимают их на работу, а те торгуются, глядят, кто какую заплатит днёвку.
Когда дети отвлекались во время еды разговорами, матери им приводили в пример другую историю. На сей раз про двух работников, которым подали во время обеда еду одну на двоих, возможно, в одной общей миске. И когда один ел с аппетитом, другому очень хотелось поговорить, и тот всё расспрашивал своего напарника:
— А мать у тебя есть?
— И батько, — отвечал другой, ни на минуту не отрываясь от еды.
— А жонка у тебя есть? — вновь задавал вопрос тот.
— И дети, — лаконично отвечал его напарник, не переставая хлебать из миски.
И, пока первый всё расспрашивал, оказалось, что второй съел всю еду, почти ничего не оставив своему слишком разговорчивому напарнику.
Но вернёмся к нашему повествованию. Копка картошки — труд тяжёлый, но Анне было не привыкать. Главное же здесь то, что можно заработать хоть небольшие, но деньги. Ради этого и нанимались. Бывало, с ней ездила и Феврония Шинеловская, и старшую дочку брала с собой. Однажды наняла их одна женщина в Лунинце. Сначала они пришли к ней домой, жила она в районе улицы Припятской. Запрягла лошадь, и тогда отправились на поле. Поле находилось далеко за городом. Муж той женщины в этот день был на работе — заступал на дежурство на целые сутки. Тогда дождь пошёл ещё с обеда. Вторую половину дня пришлось работать под дождём. Но кое-как всё же докопали. Погрузили мешки на телегу и отправились обратно. Феврония с дочкой убежали сразу же, едва хозяйка с ними расплатилась за работу, надеясь ещё успеть на поезд и уехать домой. Анна так быстро бегать не могла, как они, поэтому ей оставалось одно: идти вместе с этой женщиной рядом с телегой в город. И если та не против, то оставаться у неё ночевать. Если же та не согласится, то отправляться ночевать на вокзал. Когда проходили возле казённого леса (поле находилось в районе старого аэродрома), были уже сумерки — осенью раньше темнеет, да к тому же и пасмурно — ненастье. Женщина-хозяйка, в одном месте кивнув в сторону близко к дороге подступавшего леса, негромко предупредила: «Здесь пугает», то есть в этом месте могут являться какие-то страхи. Видно, ей было даже на руку, что не одна она здесь, а кто-то ещё с ней идёт, всё ж веселей.
Про нечто подобное, что пугало, рассказывала и Соня — средняя сестра Анны, — когда тоже у людей копала картошку. Соня, будучи ещё молодой девушкой, точно так же нанялась к людям копать картофель. Было это на каких-то дальних хуторах за Микашевичами. Соня, а с нею ещё несколько молодых женщин или девушек остались ночевать у той хозяйки, где работали в течение дня. Постелила она девушкам возле печки на полике (ещё называют «полок» или «полати»). А сама устроилась спать на печи. Был у неё сын — мальчишка, по возрасту на несколько лет младше Сони. Когда девчонки легли спать, паренёк стал их смешить. Выворачивал какой-то пиджак или кожух наизнанку, надевал на голову, и это напоминало птицу с клювом. Он хлопал «крыльями» — рукавами, пытался этим «клювом» достать до девчат. И это было так смешно, что они не могли удержаться от хохота. Хохотали все, кроме хозяйки. Та сердилась и кричала на них, требуя успокоиться: мол, нельзя смеяться так среди ночи. И предупреждала: «Ох, будет вам за это, вы досмеётесь». Они вроде уже и успокоятся, а парень вновь наденет тот кожух, и опять «птица» появляется перед ними. И вновь взрыв хохота. И так смеялись бы они неизвестно до каких пор, если бы в соседней комнате что-то вдруг не стукнуло. Все тут же притихли, хозяйка только успела заметить: «Я ж предупреждала вас…» И тут началось! Какой-то беспрерывный грохот, удары. Такое впечатление, Соня потом рассказывала, что кто-то берёт и бросает гарбузы и разбивает их о пол. И эти тыквы разлетаются на куски. И не прекращалось всё это довольно долго. Так долго, что невольно возникало впечатление, будто вся комната должна быть от пола до потолка засыпана разбитыми тыквами. Двери же в ту комнату в течение всего вечера, пока они там находились, были закрыты. И никто туда не входил и оттуда не выходил при них.
И такой ужас напал на девушек, что они укрылись с головой одеялом, прижались одна к другой теснее и боялись даже пошевелиться. Так и пролежали до утра, глаз не сомкнув, дрожа от страха. А утром, когда уже все встали, при свете солнечного дня было совсем не страшно, Соня потихоньку отворила дверь в ту комнату, где ночью грохотало, надеясь увидеть её всю заваленную разбитыми тыквами. Но, к величайшему удивлению, ничего подобного там не увидела — обычная комната. «А где же те гарбузы, что полночи падали?» — удивилась Соня. А хозяйка, грустно усмехнувшись, призналась, что у них так часто происходит, и замолчала, ничего больше не стала пояснять.
И
