Соня, рассказывая об этом, уверяла, что вот тогда она и те девушки стали свидетелями такого чуда, такого страха ночного на том хуторе.
И вот Анна с хозяйкой тогда приехали домой. Телегу, не разгружая, поставили под навес, дескать, муж завтра вернётся с дежурства, разгрузит. Коня распрягли и в стойло. Пошли в хату, оказалось, новая, на то время ещё даже недостроенная. Та женщина что-то приготовила поужинать на скорую руку. Но, как только они зажгли свет — керосиновую лампу, тут же явилась и Феврония с дочкой. Оказывается, они так и не уехали — опоздали на поезд. Вернулись и всё это время сидели у соседей. А как заметили свет в окнах, то сразу же и прибежали в дом к хозяйке, у которой целый день работали. Та, увидев их, в ужасе всплеснула руками: «Да куда же я вас таких мокрых помещу! Идите, откуда пришли!» Но те и не собирались уходить. Пришлось и их оставить на ночлег, куда ж их выгонишь. Дочка Февронии повесила мокрый свой пиджак на вьюшку печи. С него тут же потекло, печная штукатурка стала размокать. Хозяйка, увидев это, как схватит тот пиджак, да как швырнёт на пол в сердцах. Но всё-таки постелила и Февронии с дочкой где-то на полу. Анне досталась кровать. Так и переночевали. Утром вернулся муж хозяйки. Он работал в военизированной охране на железной дороге, сопровождал поезда с грузами, поэтому уходил на работу на целые сутки.
Итак, Анна часто осенью отправлялась в заработки, копать людям картофель. Бывало, что платили и кормили во время работы, в течение дня. А бывало, что нанятые оставались, как говорят, на своих харчах — брали с собой есть что-то из дома. Иногда приходилось у одних и тех же хозяев и по нескольку дней оставаться, если много посажено было картофеля. Тогда те люди предоставляли и ночлег, и кормили. Вечером обычно нанятые ужинали вместе с хозяевами, утром завтракали, и на поле что-то из еды брали хозяева. Анна самой лучшей едой считала, если на ужин или на завтрак был варёный картофель и затирка на молоке. Это было по её вкусу. Тогда почему-то казалось, что и люди те хорошие, раз такую еду предлагают. И совсем плохо для неё было, когда предлагали какой-нибудь зажаренный салом или постным маслом суп. В таком случае, тяжело работая в течение дня, она оставалась полуголодной. И не потому, что перебирала харчами, просто здоровье не позволяло есть такую пищу. Если она ела тарелочку такого супа, у неё начиналась изжога, и приходилось мучиться в течение дня или ночи. В таком случае лучше уж голодной оставаться, чем терпеть сильную изжогу. Но в голодное послевоенное время в основном такая еда и предлагалась: варёный картофель, затирка, зажаренный суп. Каких-то особых разносолов никто не предоставлял.
39
Настало время, когда и самая младшая дочь Скарабеевых, Марина, собралась уезжать из дома. Окончив семилетку, она решила поступать в Пинск в учётно-кредитный техникум, учиться на бухгалтера. В школе училась хорошо, учителя довольны были ею. Бывало, где встретят Полю на улице, всё хвалят Марину, благодарят, что воспитала такую дочку.
Получалось, что Марина училась как бы за всех своих сестёр и брата. Никому из них так и не удалось хотя бы мало-мальски продолжительное время походить в школу. Тут сыграло роль и отношение родителей к учёбе: дескать, зачем нужна эта учёба, только пустая трата времени. Да и надеть нечего было: особенно девчонки стеснялись лишь бы в чём появляться на людях. Да у Евы к тому же ещё и нога болела продолжительное время, не могла ходить. Но главное, наверное, помешала война учиться. А вот уже Марине ничто не препятствовало, и она действительно старалась учиться, навёрстывая упущенное за сестёр и брата. Забегая вперёд, скажем, что после школы окончила техникум, а впоследствии и институт заочно — получила высшее образование. Нужно сказать, что не все дети в её классе старались хорошо учиться тогда. Например, ближайшие подруги часто прибегали к ней домой и интересовались:
— Ну шо ты, Маринка, уроки уже зробила?
— Зробила, — отвечала та.
— То дай нам списать.
— Нате, — отвечала Марина и подавала тетрадь.
Нисколько при этом не задаваясь, не превозносясь, не упрекая тех, что я вот, дескать, стараюсь, учусь, а вы ленитесь, только готовое списываете. Нет, считала, мол, ваше дело: не хотите учиться как следует, не учитесь, а я хочу и буду стараться.
Вот и пришло время Марине, скажем так, покидать родительский дом. И больше всего от этого было грустно Анне. Она так любила Марину, так жалела её, что матери Поли и то, наверное, не так грустно было расставаться с дочкой, как Анне с младшей сестрой, которая по возрасту, пожалуй, ей даже в дочери годилась. Было это уже в конце лета. Марина взяла свои вещи и собралась идти в Дребск на поезд. И сестра пошла проводить её. Слёзы у Анны всю дорогу застилали глаза. Это были проводы младшей сестры в самостоятельную взрослую жизнь. Да, домой она уже больше не вернётся. Нет, конечно, будет ещё приезжать на каникулы во время учёбы и потом на выходные, когда станет уже работать. Но жить постоянно дома, как это раньше было, уже никогда не придётся. То есть некий период жизни закончился навсегда. И Анна понимала это, потому грустила. Когда пришёл поезд, Марина села в него и уехала, то Анна, уже не сдерживая слёз, плакала в открытую. А когда возвращалась домой одна, начиналась гроза. Анна обычно боялась грозы, особенно после того, как от грозы их хата сгорела. Теперь же ей и гроза была уже не страшна. В такой печали находилась, что казалось: «Пусть и гроза меня убьёт, сейчас даже и это не страшно».
Анна с матерью по воскресеньям и праздничным дням всегда посещали Николаевскую церковь в Кожан-Городке. В воскресенье и другие большие церковные праздники всегда старались не работать. Бывало, что Анна отправлялась и в другие церкви — близлежащих деревень. Например, в Язвинки в церковь было удобно добираться так. Садишься в Дребске на поезд, идущий в сторону Лунинца, и на следующей остановке — Ракитно — сходишь. Там пройти через поле — и вот она, церковь язвинская Преображения Господня, стоит на околице деревни. Или же в Лахву, например, можно. Там церковь Рождества Пресвятой Богородицы, или Пречистенская её ещё называют. В Лахву можно пешком или также поездом. Поезд в сторону Микашевич, садишься в Дребске, одна остановка,
