время несостоявшегося нашего «завтракоужина». Кстати, когда ты еще накануне, 22-го, в четверг, прислал эсэмэску: «Слегка прихворнул, субботу пропустим, ладно?», я даже и не подумала испугаться, зато, эгоистка чертова, не преминула разобидеться: как же, взять и продемонстрировать такое вопиющее равнодушие по отношению к своей Сверкающей! Ведь раньше твои изредка случавшиеся ОРВИ препятствием для скайп-свиданий не были: утверждая, будто гигиенические салфетки для твоего огромного носа малы, ты сморкался в нарезанные из старых простыней тряпки, приговаривая «Сволочь!», чихал по семь-восемь раз кряду, но все равно смотрел на меня восхищенно…
И даже когда получила от Джоки сообщение о том, что ты в больнице, сначала ничего не почувствовала. Правда, тут же, как по наитию, написала прошение о двухнедельном отпуске, кинулась в аэропорт, а испугалась уже на хайвее…
Да, всегда по семь-восемь раз – и каждый чих в сопровождении двух непременных, как конвоиров, возгласов «Сволочь!», первый, предваряя оргазм носоглотки, звучал тревожно, зато второй, по завершении, благодарно, почти шепотом. Жаль, так никогда и не узнаю, какие слова ты произносил до и после других оргазмов. Неужели такие же вдохновенные?
…Но совсем не об этом говорила бы я в субботу, 24 апреля 2019 года, прости, что мысли уплыли не туда, – учти, что целый год я была бы желанным гостем в ординаторской любой психушки.
В ту субботу я бы спросила: «Почему ты оказался так глуп, любимый мой Доктор, при всем своем громадном уме и таланте?! Почему сделал так, что к проблеме, исследованию которой посвятил всего себя, я вынужденно отнеслась, как к счастливой сопернице?!»
Да, вынужденно! А что же мне, заласканной девчонке с самым счастливым в мире детством, было делать, если впервые перед моим носом вдруг захлопнулась дверь, открываемая не золотым даже, а платиновым ключиком? Молотить по ней кулаками? Бить пятками? Ныть и плакать? Ну уж нет! Вот и хватило обычной моей бабьей дурости лишь на то, чтобы постановить, будто терпеть не могу все твои изыски, твои ковыряния в истории и социологии с той же увлеченностью, с какой типичные местечковые подростки ковырялись когда-то в своих вечно насморочных носах!
Ах, я, по-твоему, антисемитка?!
Да, конечно, не без этого!
А кем же еще можно быть, когда невесть за что наказана безнадежной любовью к самому нелепому из всех евреев?!
Ведь он, этот самый нелепый, был так поглощен своей избранностью и горд данным ему лично Богом заданием, что даже и помыслить не мог предложить своей Сверкающей бросить к херам собачьим соискания любых степеней и позиций и взвалить на себя часть его ноши – хотя бы для того взвалить, чтобы иметь шанс рассмотреть краешек божественной тайны существования человечества, только потому взвалить, что рядом с ним на нее, единственную из сотен миллионов, падал бы отблеск его гениальности!
Из-за которой она в него и влюбилась – безумно и бездумно.
Но нет, шансы услышать что-либо подобное отсутствовали напрочь – вот и осталось только одно: возненавидеть придумываемую тобою теорию остойчивости человеческих сообществ.
Возненавидеть, но быть ей благодарной! За неприступность, ставшую гарантией того, что ты не позволишь себе уйти, не добившись успеха, а стало быть, будешь жить, жить и жить!
И когда Мэтью вернулся восторженный после вашей поездки в Гатчину, спросила его: «Он ее завершил, свою теорию?» – «Нет, – ответил он, – такие теории в одиночку не завершаются, над такими должны трудиться группы. Но базовые идеи твоего Доктора Фауста – великолепны!» А мне плевать было, великолепны ли твои базовые идеи, просто хороши или даже плохи: главное, они всего только базовые. Главное, окончание твоей работы за высокими горами… Где ж было знать, что ты сам себе очертил границу, за которую не будешь пытаться шагнуть, а уйдешь, надеясь, что когда-нибудь шагнут другие…
Но все это уже невозвратно, и теперь я пытаюсь разговаривать с тобой в начале мая 2020 года, когда мир кренится так, как год назад и представить себе было невозможно. Но уверена, что твоя теория может помочь ему вновь стать остойчивым… Хотя если честно, пока мы с Мэтью понимаем ход твоих рассуждений очень и очень приблизительно. Но ничего, так же было и с идеями, которые ты мне подкидывал для написания диссертаций, – и я выла от сознания собственной тупости, пытаясь постичь их глубину.
Теперь будет легче, не в одиночку придется выть – ты будешь счастлив узнать, что Мэтью собрал отличную группу поверивших в твою теорию людей: математик, специалист по нелинейному анализу систем управления; совсем молодой, убежденный в собственной гениальности социолог и совсем уже немолодой зануда историк, для которого исторический факт существует тогда и только тогда, когда сведения о нем приводятся не менее чем в трех независимых источниках. Труд их взялся оплачивать Меркушев, а ребята, мои друзья, обещают присоединиться к его спонсорству чуть позже, когда затеваемые ими проекты начнут приносить хоть что-то. Возглавит группу сам Мэтью, добрый самаритянин и лучший, уверена, в мире системный аналитик.
А еще в нее войдет экономист, это я…
Мы с ним будем работать без оплаты, что называется, по зову горячих сердец и непустых банковских счетов. Правда, пока суд да дело, сумели получить солидные позиции в Автономном университете Парагвая…
Ну что, не ожидал? Признайся, не ожидал же!
Так вот, я буду работать как проклятая, хотя и не так увлеченно, как работала бы, живя с тобой.
Буду подстегивать Мэтью, хотя он рвется в бой еще безрассуднее, чем я.
А он будет подстегивать остальных, хотя и они уже готовы мчать.
Можешь не сомневаться, мы доведем твою теорию, твою модель, до полного блеска и продемонстрируем ее мощь на многих примерах!
Помнится, в замечательном Баку, где тебя дразнили «Рыжий пес попал под колес!», твой «родной роддом» имени Крупской располагался напротив знаменитой Баиловской тюрьмы, где сиживал сам товарищ Сталин. И ты утверждал, будто именно это соседство роддома с тюрьмой, прославившейся таким сидельцем, с первого дня существования зародило в тебе мысль, будто все, что с нами происходит от рождения до смерти, есть пожизненное заключение и нужно горячо благодарить судьбу, если хотя бы соседи по камере попадаются сносные…
Особенно часто ты повторял это весной девятнадцатого, а во время самого последнего нашего «завтракоужина» вдруг предложил выпить по глотку вина – и когда мой бокал белого калифорнийского коснулся через экраны твоего, с красным азербайджанским, сказал: «Чудовищно несправедливо, что мы оказались в одной камере так поздно, но я пью за то, что вообще оказались…»
Я промолчала тогда, выпила и подумала, что ты так ничего и не понял. Но,
