здорово, что приехала на твою годовщину! Что увидела Джоку, что она мне все рассказала… Я будто бы очнулась и начала осознавать, в каком живу мире.
Во вроде бы том же, но уже в совсем другом, взявшемся подтвердить твои опасения о вполне возможной потере остойчивости всем человечеством – но то, что твой взгляд возродился в совсем маленькой девочке с другим цветом глаз и не имеющей с тобою ни единой капли общей крови, дает все же какой-то шанс.
Послушай, я все же не могу не думать о том, откуда могло взяться это чудо – твой взгляд у посторонней, в сущности, девчоночки. Неужели, это из-за тех нескольких капелек молока Джоки?!
Странно, она так стеснялась, – это Джока-то! Стеснялась! – рассказывая о том вашем общем часе… Да я ей руки готова была целовать за то, что она помогла тебе уйти таким счастливым!
Как, возможно, не смогла бы помочь даже я. Ты прав, слишком тяжела ноша нашей предыстории.
Слишком я тебя любила и люблю.
На кладбище со мною зачем-то поехал отец. Купил по дороге огромную охапку тюльпанов и не позволил мне ничего делать: сам вымыл памятник, очень скромный для пафосной аллеи почетного захоронения, сам расставил вазы, сам разместил цветы.
А я наблюдала, как он хлопочет, и гадала, подружились бы вы когда-нибудь, любимые мои мужчины…
Еще вглядывалась в твой портрет, прикрепленный к почти неотделанному граниту, и думала, что таким я тебя не знала, такого я Доктором Фаустом не назвала бы, потому что на снимке ты улыбаешься так, будто больше всего на свете любишь не жену, не страну, не науку свою даже, а – упоенно и язычески – саму жизнь как безгранично щедрый дар безграничных небес. И в этом похож не на Фауста, а на самого Гёте.
Потом, уже на выходе с кладбища, отец вдруг сказал, что вы с ним встречались однажды.
– Хорошо пообщались? – спросила я.
– Плохо. Я не скрывал своей антипатии, впрочем, он был настолько умен, что считал ее абсолютно естественной. Даже больше – она словно подстегивала его добиться успеха в своей работе, потому что только так можно было реабилитироваться в глазах твоих родных. Он добился?
– Да.
– Хорошо. Только не уговаривай меня реабилитировать его. Не смогу. Хотя бы потому, что когда предложил ему переехать к тебе, он фактически отмахнулся. Впрочем, если честно, то, согласись он, антипатия моя вообще бы зашкалила. Так что не оставлял я ему вариантов быть для меня хорошим, а ближе к его концу вообще мечтал, чтобы он умер поскорее и тебя освободил… Вот так все скверно. И потому я готов ухаживать за его могилой, но прощения у него просить не буду. Потому что он делал тебя несчастной.
Я его поцеловала и расплакалась во второй раз. Но это были совсем уже легкие, светлые слезы, хотя в том, что он мне рассказал, ничего легкого и светлого вроде бы не было.
А потом на перекладных, через Танзанию, переместилась в Парагвай, где меня ждал Мэтью, где Сережка с Юркой уже три месяца, как запустили свой проект. Удивительный народ живет в Парагвае! Раздумчивость, привитая индейцам гуарани миссионерами-иезуитами, так смешно контрастирует со взрывчатостью испанцев, к которой, как водится, вообще ничего не прививается!.. Ребята часто гостят в агрохолдинге Меркушева, где тоже все построено на сочетании весьма странном: русского размаха и откуда-то берущейся нерусской деловитости. Взялись, одновременно с обустройством умных дорог Парагвая, оцифровать его бизнес так, что весь мир обзавидуется. Недаром же ты Сережку Троцким прозвал, он согласен что-то делать, если в этом «что-то» – размах мировой революции!
Впрочем, все эти рассуждения о неторопливости, взрывчатости, размахе и деловитости; о гуарани, испанцах, иезуитах и русских – угнездились в моей так долго пустовавшей голове тоже благодаря Мэтью.
Он вообще весь этот год «водил меня за ручку»: ушел со своей должности, меня заставил послать на три буквы Джорджтаунский университет, куда в прошлой жизни я так радостно устроилась, – и жили мы в его доме в Пенсильвании, где мне запомнились только озеро и уточки, которых кормила, кормила да и закормила до полного несварения желудка… Это тоже рассказал Мэтью, сама ничего не помню…
Да, Мэтью… Он досконально изучил все твои записи, уверовал, что ты прав в каждой букве и в каждой запятой и начал твою теорию пропагандировать. Стал твоим адептом настолько, что это проявляется и в отношении ко мне: бесконечная забота, неподдельная нежность – и ни малейшего поползновения к физической близости.
Все как у тебя.
Недавно разделась, стала перед зеркалом и внимательно себя обследовала – вроде бы нигде ничего не убавилось и не увяло; я сейчас не намного хуже той, что одиннадцать лет назад стояла рядом с тобой…
Вот только глаза стали тусклыми, а губы… они у меня жадными никогда не были, но теперь совсем какие-то бескорыстные, словно понятие «поцелуй» навсегда для них перечеркнулось.
И мне это не понравилось.
Потому что хочу быть с мужчиной, хочу детей, не меньше двух! Мне уже тридцать два, пора!
Помнишь, ты совсем недавно, где-то в середине марта девятнадцатого года вдруг заговорил о том, что мне никак нельзя повторить судьбу Ульрики фон Леветцов, а для этого вменяется родить побольше детей, двоих как минимум.
И говорил с такой зверской серьезностью, будто оглашал важнейший пункт своего научного и духовного завещания человечеству.
– Ты что, умирать собрался?! – забеспокоилась я.
– Собрался не собрался – не обо мне речь, тем паче что весь я не умру, душа моя в заветной лире, вернее, в заветной теории, знает, как ей быть дальше.
– Тогда, может быть, еще заповедуешь, кто должен стать отцом?
– Разумеется, Мэтью, по крайней мере первых двоих…
– Мы же с ним расстались еще в Питере!
– Это ты с ним рассталась, а он с тобой никогда не расстанется. Кроме того, у тебя всегда, если захочешь, будет запасной вариант.
– Например?
– Например, Виктор Меркушев. Не сомневаюсь, что он всегда мечтал о такой, как ты. С ним у тебя тоже получатся отличные дети!
Конечно, тогда это меня возмутило: рассуждает, как коннозаводчик, который подбирает жеребцов для покрытия его любимой кобылки. А теперь как-то очень спокойно понимаю, что ты был прав: одно из непременных условий того, чтобы человечество сумело выбраться из бедлама, – это рожать и воспитывать как можно больше отличных детей. И грех мне не быть многодетной матерью, а хороший отец или отцы найдутся!
Только вот что хочу тебе, мой Доктор Фауст, сказать, и считай, что говорю это 25 апреля прошлого года, в день твоего ухода, во
