ни капли секса, ни желания секса, ни мыслей о сексе, ни вообще ничего такого бурного и буйного… Но я чуть не задыхалась от желания убедить его, что не один на белом свете, что те мысли и устремления, которыми он жил, разделяли многие, пусть даже ни хрена в них не понимая. Но так вышло, что из всех этих многих с ним вот так вот, как сейчас, должна быть ты, а оказалась я. Не менее верная, преданная и умная, только не Сверкающая. Но зато не в Йеле или Джорджтауне, а здесь, под боком, где нужно быть. И прижимаюсь, как ему сейчас нужно…
А он дышал все ровнее и согревался, и мурашки по коже не пробегали, она даже влажнела вместе с моей.
…Сейчас убьешь, но все равно скажу: он мне спину поглаживал. Кончиками пальцев. И я чувствовала, как он нас любит – не тебя и меня, а всех нас, всех женщин. Смешно, да? Только что говорил о том, что холоден, от всех отстранен, а теперь вдруг любит нас, как что-то высшее, как явление, как чудо природы. И я себя под его пальцами чувствовала именно этим высшим, этим явлением и чудом природы. Как будто этот девяностопятилетний великий вечный любовник касался меня от имени и мужа моего, и тех нескольких, что раньше были, и тех, кто, может, еще будет… нет, не от их имени, а за них за всех.
Светка, я про секс вроде все знаю, а вот то, что бывают такие прикосновения, – даже не подозревала!
…А когда он совсем согрелся, то заговорил.
Сказал, что повинился перед тобой, но формула, которую вывел, искупает, быть может, эту вину.
Что гениально описанная Твардовским переправа – это много больше, чем о войне. Это о том, что ждет нас на том берегу Стикса. Как правило, не ждет ничего – но теория остойчивости человеческих сообществ все же дает ему, Доктору Фаусту, какой-то шанс на память, след и примету[58].
А потом вдруг:
– От твоей груди так пахнет молоком… Угостишь капелькой?
Я достала левую грудь… Он и ее коснулся, как вечный великий любовник, а потом взял сосок губами – горячими, Светка, сильными и горячими! – и был так бережен, что я только то и почувствовала, как струйка брызнула…
– Изумительно, – сказал. – Мать меня от груди отлучила, когда мне всего три месяца было. Шел как раз призыв в партию после смерти Ленина, и ей надо было быть на виду у начальства, так где ж о кормлении сына думать? Бабушка, святой человек, меня отпаивала то козьим молоком, то кобыльим, чего ей это стоило и как получилось – бог весть, только я, оказывается, по материнскому молоку тосковал все девяносто пять лет. И вот дождался… Спасибо тебе! И беги, час уже прошел.
Пока я одевалась, он лежал под одеялом с закрытыми глазами. И такой счастливый, будто всю землю обнимал. И все говорил, говорил:
– Ты самая магическая женщина всех времен и народов, недаром я тебя Джокондой назвал! Слушай, Джоконя, Ритулечка, ты дала мне возможность всего за тридцать пять минут прожить два великих мировых сюжета: о старом царе Давиде, которого холодными ночами согревали прижимающиеся к нему юные девственницы, и о приговоренном к голодной смерти римлянине, которого его недавно родившая дочь кормила в тюрьме грудью. Кстати, полотна «Отцелюбие римлянки» писали и Караваджо, и Рубенс, и многие другие, а Рубенс в Эрмитаже есть, повезешь Нату в Петербург, обязательно посмотри́те. Тогда и расскажешь ей, что у нее был не только тезка, но и молочный брат…
И еще что-то говорил, но я уже плохо слушала, бежать надо было. Надо же, какая чудовищная хрень – всегда каждое его слово ловила, а когда в последний раз слышала, то в первый раз плохо слушала… Но мне и в голову не могло прийти что-то плохое, что плохого могло случиться с таким счастливым человеком?!
К сестричке на пост завернуть все же не забыла, дала ей несколько тысяч, чтобы она к нему в палату каждые три часа заглядывала – так, совсем уж на всякий случай. И тебе послала эсэмэску не для того, чтобы ты кинулась прощаться с ним сломя голову, об этом даже не думала, клянусь! Просто быть с ним рядом – это такое счастье, что никакую его капельку тебе уступать было нельзя. Никому. Даже мне…
Думала, Сережка позвонит из Парагвая, – не позвонил.
Думала, Натка будет просыпаться из-за заложенного носа, – не просыпалась.
И всю ночь я проспала на одном боку так крепко, как удается только после очень хорошего, очень толкового дня.
А без четверти восемь утра позвонила сестричка и сказала, что он всю ночь спал спокойно, хорошо дышал и улыбался. Но на рассвете…
Эпилог от Светлячка
Только в годовщину твоей смерти я отошла от ощущения безвременья.
Только тогда поняла, что на календаре хоть и 25 апреля, но уже не 2019-го, а 2020 года; что все вокруг или напуганы ковидом, или возмущены теми, кто напуган; что самолеты не летают, а границы на замке – и я бы не смогла вовремя попасть в Недогонеж, если б Мэтью не был так настойчив и изобретателен.
А потом, уже долетев и доехав, поняла, что рванула сюда не только для того, чтобы на твою могилу прийти и посмотреть, какой памятник тебе поставили. И не только потому, что истосковалась по родителям (отец попал под карантин, и Персидский залив на полгода ему «улыбнулся») – нет, я должна была срочно увидеть Джоку. Да, ее, потому что она была последней, кто тебя видел, и первой, кто мне сказал… когда я позвонила ей из Питера. А еще почему, знаешь? Скажу: она казалась мне единственной нормальностью в мире, который несется куда-то, как улепетывающий от санитаров сумасшедший.
Увидела – и сразу убедилась, что она, такая же тихая и улыбчивая, вытягивает «Тахонет» из очередной задницы и прекрасно воспитывает дочь, которой уже почти два. Черты лица у этой чудесной девочки, твоей почти тезки Наты, – папины, улыбка – мамина, но вот когда она изучающе взирает на мир, то в глазках ее – твоя, Натан Наумович, Доктор Фауст, профессор-сэр, ирония и твой скепсис!
Воистину, как корабль назовешь, так он и поплывет!
И когда я этот взгляд заметила, то заплакала – ровно через год, а ведь на похоронах твоих глаза такими сухими были, как будто я в пустыне и их песком засыпало. И голова куда-то улепетнула, и непонятно было, вернется ли на родную шею когда-нибудь…
Но как все же
