адептами и служителями во имя ее, какие дикие крены испытывал этот вроде бы обветшавший корабль – однако плывет, Князь, плывет вопреки всему! Плывет – вроде бы не быстроходный, всегда запаздывающий, но ни разу не опоздавший. И Ватикан стоит неколебимо. И не как символ архаичного управления, хотя оно архаично, не как арена самых изощренных интриг, хотя они плетутся постоянно, не как место, где, как поговаривают, отравили венецианского кардинала Лучани, пробывшего папой Иоанном Павлом Первым всего тридцать три дня, – но как неопровержимое свидетельство того, что остойчивость может быть вечной. Приняв католичество, ты станешь членом сообщества в миллиард двести пятьдесят миллионов человек, не только самого многочисленного, но и сумевшего выбраться из жестокости к милосердию, из обскурантизма – к вершинам познания, из грубости и примитивизма – к сотворению величайшего искусства и к поклонению ему.
Вот тебе всего один пример, как искусно высшие иерархи католической церкви совершенствуют ее, не позволяя лямбда уходить слишком далеко от значения одна вторая.
Сейчас трудно себе представить, в каком дерьме был Ватикан после войны, когда даже искренне верующие католики только и говорили, что “непогрешимый” папа Пий Двенадцатый симпатизировал Муссолини и был лоялен к Гитлеру, что южноамериканские страны привечают беглых нацистов, что, что, что… Но вот в пятьдесят восьмом папой Иоанном Двадцать Третьим становится твердо настроенный на реформы и обладающий безупречной репутацией кардинал Ронкалли, поддержавший идею мирного сосуществования и собравший в 1962-м воистину исторический Второй Ватиканский собор. Это благое движение к прогрессу продолжил Павел Шестой, а Кароль Войтыла, Иоанн Павел Второй, вообще свершил обряд покаяния “Mea Culpa”[59] за зло, причиненное католиками последователям других конфессий, и одновременно сделал все, чтобы умертвить коммунизм, – как все соответствует духу времени, не правда ли? Однако следующий папа, Бенедикт Шестой – это Йозеф Ратцингер, консерватор, но при этом, как ни странно, ближайший советник покойного Войтылы. Так что же, откат? Нет, ничего подобного, через восемь лет следует отречение Ратцингера – и вот вам папа Франциск, до интронизации кардинал Бергольо, иезуит из Аргентины. Центрист, протестующий против всесилья финансового капитала и проповедующий чуть ли не коммунистическое равенство. Разве это не гениально, разве перед этим не хочется снять шляпу? Так что, друг мой, редко когда бывает, чтобы судьба указывала путь как светящийся указатель. Твой случай – именно таков».
Троцкий. Рассказал он мне все это, и я понял, что советы лучшего друга, ему уже не нужны, потому что твердо решил стать католиком и венчанным мужем хорватки Благи. Так что не стал я донимать его наскоками и шпильками, хотя очень хотелось – и я, никакой православный, благословил Юрку, будущего никакого католика и, скорее всего, никакого мужа.
Гвидон. Конечно, он захвачен только своими идеями, доверяет только своей интуиции, а потому любое самостоятельное решение окружающих считает проявлением их малодушия или лени. Повезло ему, что Рита его сама выбрала, а если б это пришлось делать ему? Представляю, как бы он со своей переменчивостью восприятия метался бы от одной к другой, чтобы в конце концов попасть в лапы к третьей.
А я не метался! Я спокойно примеривался к двум десяткам претенденток, отметая умных дурнушек и красивых дур.
Да, у меня был четкий запрос: красивая умница с хорошим характером. В двадцать я твердо верил, что таких много, в двадцать пять надеялся, что пусть немного, но одна из них уж точно будет моей, ну а к тридцати размыл критерии: пусть она будет хотя бы радующей глаз и кажущейся неглупой… А хороший характер – да кто я такой, чтобы требовать его, сам такового не имея? Стало быть, достаточно, чтобы она была покладиста.
Хорватка Блага этому минимуму требований вполне соответствовала, да еще и вдобавок трогательно увлекалась своим маленьким бизнесом, нашим совместным ресторанчиком. Мечтала о масштабировании и с таким благоговением выслушивала мои советы, что я вдруг почувствовал себя очень и очень значимым.
И это было чертовски приятно, не скрою!
В общем, все складывалось, но вдруг непредвиденное осложнение – ее искренняя и непоколебимая приверженность католической церкви! И ведь не требовала, чтобы я стал католиком, даже не плакала, но при этом смотрела на меня, как Галилей на уговаривавших его отречься судей.
Я, кстати, не преминул ей об этом сказать.
«Мы за это покаялись!» – ответила она, и это «мы» меня слегка взбесило. Не Ватикан, видите ли, покаялся, не папа какой-то там, а все они, миллиард двести пятьдесят миллионов, в том числе и она, – как будто ее прабабки успели лично швырнуть в костры по вязанке хвороста на всех без исключения аутодафе.
«И вот это называется покладистостью?!» – подумал я, и все бы на этом закончилось, если б не слова Доктора Фауста.
Мне после них почему-то захотелось стать членом какого-нибудь «мы», но тогда почему не этого, огромного, обладающего редкостной остойчивостью?
И еще мне понравилось, что священник по-хорватски называется «све́ченик», а это так близко к свече…
А еще мне понравился первый разговор с этим самым свечеником, когда на мое признание, что я в Бога еще, скорее, не верю, нежели верю, он ответил вполне даосистски: «Не пугайся этого, сын мой! Для Него трудный путь гораздо важнее легко давшегося итога».
…И ведь не наивный я мальчик, кое-что в бизнесе смыслю и понимаю, что с точки зрения маркетинга ответ был высокопрофессионален, что лучше всего продается мечта – но опять же, осознание будто бы уже зафиксированного единения с этим огромным «мы» почему то согрело.
И когда я редко, – а теперь особенно редко из-за повальной истерики с ковидом – бываю в Дубровнике и глубокими вечерами, встав на колени рядом с Благой, слушаю, как она, уже и от моего имени, шепчет пока еще не выученные мною слова, то мне как будто становится лучше. Всеобъемлюще лучше.
И секс наш после этой молитвы становится особенно объединяющим. И не менее, кстати, страстным. А может, и более.
Вот так.
…Да, чуть не забыл, меня все реже называют Гвидоном и Князем. Даже и без моих просьб, просто всё реже – и всё!
И я себя всё реже им чувствую. Думаю, что скоро вообще перестану. А если нет, если лет через пять-десять вспомню, что неслучайно же был так Доктором Фаустом наречен, то не беда – уйду на берег моря, чтобы представить, как «поверх текучих вод лебедь белая плывет». И там вспомню, как часами когда-то сидел в Третьяковке перед полотном Врубеля «Царевна-Лебедь» и пытался представить, будто на нем – моя жена, моя избранница. Нет, не получалось… В результате чего созванивался
