Но все равно.
— Как можно! — всплеснул руками Борис Евгеньевич. — Как же можно! У нас все солидно, отработано. Что вы!
Щелкнули одновременно два золотых замочка, появилась на свет папочка, из папочки — еще одна папочка из плотного изумрудного целлофана, из изумрудной папочки выскочила, как кощеева смерть, сиреневая бумага с цифрами, буквами, пунктами, белыми окошечками для подписей.
— Итак, — торжественно начал посерьезневший Борис Евгеньевич. — Пункт первый…
— Не надо, — попросил Родионов. — Я все равно не вникну, лень. Давайте ручку.
И снова игра бровей, некоторая обида в выражении глаз Бориса Евгеньевича, легкий вздох, но ручка была немедленно вытащена, и Пашка, повинуясь указательному пальцу Бориса Евгеньевича, быстро и облегченно расписался в нужных белых прямоугольничках.
— Все? — спросил Родионов.
— Пока все. Потом будут еще небольшие уточнения, но пока все, — сухо произнес Борис Евгеньевич, вытащил плотный конверт и протянул Родионову. — Извольте получить аванс.
Пашка машинально принял конверт.
— Мне нужно уходить.
— Не смею задерживать, — холодно и учтиво сказал Борис Евгеньевич и пожал протянутую руку. — Нынче же я улетаю, — глянул в окно, точно собираясь сейчас же вылететь в открытую форточку. — До свидания.
Родионов пошел к двери, но на пороге обернулся. Борис Евгеньевич Сорт, склонившись над подоконником, рылся в кейсе, причем так энергично, что Пашке показалось, что он содрогается от немых рыданий.
— Борис Евгеньевич! — позвал он.
— Да! — откликнулся тот, готовно поворачиваясь.
— Спасибо вам, Борис Евгеньевич, за ваши хлопоты, но, поверьте, что-то я устал. Предельно устал.
— О, не унывайте, Павел Петрович, вы еще так молоды! Кстати, Павел Петрович, чуть не забыл. У меня к вам маленькая просьба. Если вы не возражаете, я хотел бы (пусть это вас не удивляет) в качестве сувенира забрать с собой туда, — он снова ткнул пальцем в землю, — забрать с собой аквариум, оставшийся от покойной моей тетушки. Только пусть это вас не удивляет.
— Ради Бога, — сказал Пашка. — Меня это нисколько не удивляет.
Родионов вздохнул и вошел в свою комнату. Не выдержал и упал на постель, уткнулся лицом в скомканные простыни и вдыхал, вдыхал всей грудью ненавистный, убийственный, смертельный запах Ольги, которого давно уже не было здесь, — весь выветрился, улетучился, уничтожился.
Концептуальная проза
Перемены, произошедшие за эту зиму, оказались разительными. Теперь вместо единой вывески с названиями газет и журналов весь фасад здания был изуродован пестрой мешаниной мраморных, бронзовых, пластиковых щитов с именами банков, фирм, акционерных обществ. Разглядел здесь Родионов и золотую вязь ломбарда «Бабилон».
В просторном фойе во всю стену простирался гигантский плакат с самоуверенной и на диво циничной надписью: «Мы знаем, что такое истинные ценности. Евробанк». Истинные ценности изображались в виде желтых кирпичей, сложенных тяжелой пирамидой в центре плаката.
Перед входом Родионова остановил милицейский кордон, которого прежде не было. Внимательный лейтенант изучил его удостоверение и пропустил к лифту. Пашка вдруг поймал себя на мысли, что по существу ведь ничего и не переменилось. Ну плакаты с кретинскими высказываниями, ну милиция, вывески — все это мелочь, дым. Человеку всегда после долгого отсутствия бросаются в глаза поверхностные перемены, и они кажутся порой громадными, хотя на деле ничтожны и летучи. Закат над миром все тот же, река течет туда же, земной шар вертится все так же, как и сто веков назад, и облака плывут в небе, и звезды высыпают по ночам те же, те же…
За его рабочим столом, на его желтом вертящемся кресле сидела незнакомая сухопарая барышня и внимательно читала очень знакомую рукопись в багровой сафьяновой папке. На вид барышне было от сорока до шестидесяти лет — Родионов не смог определить более точно, но сам тип этот был ему слишком хорошо известен. Она явно была из той породы окололитературных дам, какие встречаются практически в любой редакции. Они знают всех здравствующих писателей по именам и отчествам, знают их жен и любовниц, они в курсе самых последних достижений и в литературе, и в смежных искусствах и умеют говорить обо всем этом складно и толково, спорить и убеждать. Они обо всем имеют представление, свободно владеют специальной терминологией, и единственное, чего они не имеют и не могут иметь, — это свое собственное суждение о предмете.
Родионов осмотрелся.
Больше никого в просторном кабинете не было, но в пепельнице на столе Кумбаровича тлела и дымилась оставленная сигарета.
— Здравствуйте! — сдержанно сказал Пашка, испытывая странное чувство, как будто взялся сыграть не свою роль. Логика этой роли диктовала и манеру общения — он теперь был как бы автором, скромным просителем, и сам собою тон его сделался чуточку заискивающим, неуверенным.
— Я вот тут повестушку набросал, — стал он оправдываться, — она пока еще не со мною, но, с вашего позволения, я бы…
— Это хорошо! — подбодрила его дама, щелкнула зажигалкой и выпустила клуб дыма. — Это великолепно! — Она отвалилась на спинку кресла.
«Точно так же, как и я когда-то», — отметил Родионов, и ему стало неприятно и совестно за себя, ибо в откидывании этом было что-то высокомерное и хамоватое.
— Продолжайте, я вас слушаю, — попыхивая сигареткой, снова произнесла дама. — Что за повесть, кто герои, политических вещей не берем, концовка желательно бодрая, духоподъемная!
Глаза ее за сильными очками были выпуклы, как у людей, больных базедовой болезнью, и оттого на лице ее сохранялось постоянное выражение изумления. Свободной рукою она терзала тонкий серый хвостик волос на затылке, наматывая его на указательный палец и вновь разматывая.
— Герои — наши современники.
— Правда жизни нам не нужна. Надоело, — перебила его дама. — Читатель каждый день видит эту правду за окном, открывает книгу, а там все та же чернуха.
— У меня нет никакой правды жизни, — признался Родионов. — Любовь, разлука…
— Нужна без разлуки! — приказала дама. — Пусть они в конце женятся, пройдя все положенные передряги. Хэппи энд. Нам не нужна трагическая любовь. Читатель видит за окном…
«Дался ей этот читатель за окном», — подумал Пашка и сказал:
— Счастливые обстоятельства очень часто губят настоящую любовь. Тот же брак, к примеру.
— Мысль не новая, — подумав, заключила дама. — Но нельзя ли одухотворить брак?
— Это будет уже другая повесть, — объяснил Родионов. — О добродетели и о терпении. О любви, конечно, тоже, но большей частью о терпении.
— Да, мужики — мерзавцы, — сделала неожиданный вывод дама и снова стала нервно наматывать волосы на палец. — Тут я с вами согласна: именно терпение, и именно со стороны женщины.
— Хотите, угадаю название вот этой рукописи? — благоразумно увел разговор в сторону Родионов. — Да-да, той, что перед вами сейчас.
— Угадайте.
«Сталь бурлит», — закрыв глаза,
