прошептал Родионов сомнамбулическим голосом. — Или кипит. Что-то такое клокочущее…
— Вы экстрасенс?! — дама привстала с места. — Надо же! Я сразу что-то такое почувствовала в вас. Вы и людей лечите? — с надеждой в голосе спросила она.
— Нет, я не практикую, — сухо сказал Пашка. — Занятия литературой отнимают все мое время. Впрочем, повесть я не принес, а зашел посовещаться, — Пашке вдруг пришла в голову озорная мысль, он вытащил записную книжку. — Я тут леплю образ православного священника. Вот зачитаю вам кое-какие детали. Ага, вот: «Обрюзглый человек в рясе, с тяжелым крестом на шее, угрожающе посмотрел на учеников. Маленькие злые глазки прокалывали всех… Дети боязливо посматривали на человека в рясе… Лицо попа побагровело… Класс затих, съежился…» Так-так, далее: «… визгливый крик отца Василия… Поп схватил мальчика за оба уха и начал долбить головой об стенку…»
— Ну-у, — удивилась редакторша. — Я, признаться, не люблю священников, но вы, по-моему, через край хватили. Что это он так разъярился? Головой об стенку.
— Да мальчик ему вопрос задал. Вполне, я вам скажу, невинный вопрос. О геологическом возрасте Земли.
— Нет-нет, вычеркните это немедленно, — посоветовала редакторша. — Это нельзя печатать! Слишком много ненависти. Я бы даже сказала — какой-то животной ненависти.
— Уже, — сказал Родионов.
— Что «уже»?
— Напечатано уже. Миллионными тиражами. Мальчик этот потом ему махорки насыплет в пасхальное тесто.
— А! — догадалась редакторша. — Так это же Николай Островский! «Как закалялась сталь»! Великий роман.
— Знаете, что в этом романе самое великое? И, между прочим, сам автор об этом и не догадывался.
— Ну что?
— А то, что мальчика этого настигнет потом Божья кара. Он в итоге ослепнет. И поделом — не оскорбляй святой Пасхи!
— Ну, не знаю, не знаю.
— Хорошо, — продолжал Пашка, — я отвлекся. Тут до вас сидел на этом месте такой не очень приветливый тип. Его что, уволили? Въедливый был, цеплялся к каждому пустяку.
— Да, был. Но он, как бы вам сказать, — дама пошевелила пальцами, подыскивая подходящее выражение, — вынужден был уволиться. Воспаление головного мозга. Свихнулся, грубо говоря. Лечится сейчас где-то. Действительно, судя по рассказам, тип не из приятных. Да вот, кстати, книжка его! — она извлекла из ящика стола книгу в пестрой обложке и показала издали Родионову. — Чего только не издают теперь.
— Позвольте поинтересоваться, — Пашка протянул руку и получил просимое. Книгу свою он увидел впервые, и оттаявшее чувство тщеславия приятно пощекотало его самолюбие. — На вид вполне ничего книга, да и название неплохое, — похвалил он сам себя.
— Название так себе, — охладила его собеседница. — Вы бы почитали, что внутри. Такого нагородил, действительно свихнуться можно. Я и не удивляюсь.
— Ну-ну-ну… — подзадоривал ее Пашка.
— Конечно, человек не без способностей. Но дремучий! Все с ветряными мельницами воюет. Ужасный консерватор.
— А что там по существу? — спросил Родионов, оглядываясь на дверь. Больше всего боялся теперь того, что войдут сослуживцы и помешают разговору. — Что-то такое я слышал про эту повесть.
— Да по существу бред. Там у него борьба мировоззрений. На фоне несчастной любви. Молодая русская девушка с американской мечтой. Мечтает о красном «мерседесе», а он все воюет с ней, цепляется, канючит. Что плохого в красном «мерседесе»? Нормальная, здоровая мечта.
— Может быть, у него как-нибудь иносказательно там?
— Это да. Именно все иносказательно. Концептуальная, скучная проза. Она, эта любовь его несчастная, как бы образ России. Россия, обольщенная Западом. Захваченная бандитами. И вот они несутся вместе с этим бандитом на своей американской мечте, увозят русские драгоценности. Ну и врезаются, не вписываются, так сказать, в крутой российский поворот. Какой-то там внутри «мерседеса» главный мафиози расшибается в лепешку. Ну и она вместе с ним. И вместе со своей американской мечтой.
— А что с драгоценностями?
— А их забирает простой русский мужик, шофер. Они как бы возвращаются народу. Ясно, что мужика этого прибьют, как это всегда бывает, а сокровища отнимут.
— Где сокровища, там всегда льется кровь, — заметил Павел, вспомнив сочиненную им фразу из своей повести.
— Ну да, — согласилась барышня. — У него в повести даже друг гибнет. Журналист, который написал статью про сокровища Патриаршей ризницы. Его в подвале до смерти бандиты запытали. Дознавались, где эти сокровища. Каков автор, а? Не пощадил даже друга своего.
— Литература — суровая штука.
— Но главная подлость в том, что все написанное сбылось в жизни. В буквальном смысле. Тут работал коллега наш, Кумбарович. Так вот его-то нынешней зимой и придушили в подвале.
— Да не может быть! — Родионов поражен был до глубины души. — Вы шутите?
— Какие шутки?! Вы разве не знаете, что жизнь и литература — сообщающиеся сосуды?
Павел подивился тому, что барышня наконец-то сказала нечто глубокое, стоящее. Та, между тем, продолжала:
— Короче говоря, наворотил автор. Там дом у него коммунальный, пятнадцать квартир. Символ пятнадцати республик. Дом кто-то подпалил. Чуть подгорело, и все пошло прахом. Разграбление дома и полный распад. Я ж говорю, концептуальная проза. А в конце подрастает девочка Надежда, в Бога верит. Дескать, новая Россия.
— Мне сюжет нравится, — задумчиво сказал Родионов. — Если это еще и хорошо написано, художественно, изобразительно.
— Это написано прежде всего злобно по отношению к новой жизни. Всегда-то мы на два шага позади цивилизации.
Дама глядела на него холодными чужими глазами.
— И вот еще, — добавил Родионов, постукивая ногтем по обложке книги. — Нельзя ли попросить у вас на время, почитать?
— Я вам дарю, — великодушно сказала она. — Только зря время потеряете. Все это уже в прошлом.
Покинув редакцию, Родионов отправился на Красную площадь. Он не был в ГУМе лет пять и поразился переменам, произошедшим за это время. Когда-то шумный, многолюдный, общенародный магазин превратился в неоновый, холодный, неприступный супермаркет, и в своей изрядно помятой одежде, с простецкой сумкой через плечо Пашка почувствовал себя неуютно. Как ни странно, молоденькая продавщица отнеслась к нему без ожидаемого презрения. Она ласково и терпеливо предлагала ему то одно, то другое платье, поворачивая его и так, и этак, объясняя попутно направления в моде, называя имена известных модельеров. «Деньги чует», — самодовольно думал Пашка.
— Я возьму, пожалуй, вот это. Зеленое, — решился он после недолгого колебания, совестясь того, что отнял так много времени у ласковой барышни.
С дорогим пакетом под мышкой, оставив в магазине почти все содержимое конверта с авансом, выбрался наружу.
Накануне
Двадцать первое апреля. Пятница.
Он не мог избавиться от чувства, что именно сегодня-то и должно случиться что-то решающее, окончательное. Тревогою и ожиданием напитан был воздух вокруг него.
Павел пил воду, поглядывал на часы. Времени оставалось предостаточно. Она ни разу за
