эту зиму не пришла к нему в больницу, но это даже хорошо. Хорошо, что она не видела его в этом состоянии. Сейчас самое главное не поддаваться никаким надеждам и не питать никаких иллюзий. Но сегодня все решится. Он сам пойдет к ней. Надо приготовиться, завершить все свои дела, прежде чем идти. Нужно взять с собою изумрудное платье, вот что.
Родионов полез в шкаф, извлек фирменный пакет. Руки его мелко дрожали. «Нужно выпить рюмку коньяку, вот что… Нужно поехать к Грише Белому и выпить с ним маленькую рюмку коньяку, а заодно и посоветоваться. И время пробежит незаметно. А Гриша всегда бодрый и уверенный в себе. Потому-то он и богат. Кто не рискует, тот не богат. Он мне скажет: «Да не волнуйся ты из-за бабы!» А я ему отвечу: «Не говори так, Гриша, ты же ничего не знаешь. Хотя бы про золотистый пушок меж лопаток любимой…» Нет, про это не надо, пошло. А он скажет: «Ты что, Паша, что я, баб этих не знаю? Все они одинаковы! Уж я-то их перевидал, Паша! Во всяких видах…» Он будет так примерно говорить, и ко мне невольно перейдет часть его цинизма. Цинизм придает уверенность, в нем есть некоторый здоровый шарм. Вот и все, что мне теперь нужно — рюмку хорошего коньяку и толику здорового цинизма. Иначе я буду вот так трястись и она подумает: «Экий рохля и размазня! Зря я все возобновила!» С женщинами нужно быть уверенным и грубым. Женщинам нравятся воины, а не мечтатели и звездочеты, вот что…»
Он шел к остановке, бережно спрятав под рубашкой невесомый пакет с платьем. Он шел пешком к Грише Белому, подолгу стоя на перекрестках и переходах, с трудом решаясь переходить дорогу даже и тогда, когда она была совершенно безопасна, боялся всяких непредвиденных случайностей. Он ведь прекрасно знал, что в такие вот минуты любит охотиться на людей рок. Поэтому Родионов старался держаться на безопасном расстоянии от стен домов и часто поглядывал вверх — вдруг что-нибудь сорвется с крыши или балкона. «А Гриша точно скажет: «Видал я их в разных видах! Все они, Паш, если откровенно…» А я скажу: «Не говори так, Гриша…» Но часть цинизма меня укрепит, вот что…»
Через сорок минут был на месте.
Родионов поднялся по лестнице, прижался к стене, пропуская мимо себя пыхтящих грузчиков, которые тащили вниз огромный кожаный диван. Точно такой же диван стоял когда-то в коридоре офиса Гриши Белого.
В коридоре было оживленно, вовсю кипела работа. Выносили кресла и компьютеры из кабинета Гриши. Пашка снова остановился у стены, пропуская рабочих. На этот раз тащили черный письменный стол. Стало быть, мебель меняет. У них все это быстро меняется — честь фирмы, марка. Поднял глаза — навстречу ему со страшным взглядом спешила секретарша Гриши Белого Риточка и еле заметным, скрытным движением ладони как бы выталкивала его прочь отсюда. Пашка мгновенно все понял, повернулся и быстро зашагал к лестнице.
Он остановился на углу здания, и здесь Рита догнала его, подтолкнула за угол, и они пошли вместе.
— Что с Гришей? — спросил через некоторое время Павел.
— С Гришей ничего. Все в порядке, — сказала Рита. — Деньги успел снять и уехал. Вряд ли они его найдут. Молодец.
— Что, наезд? Или как у вас это называется?
— Ну вроде того. Из-за бриллианта какого-то. Джубайз сдал Гришу. Филин разорил наше гнездо. И Джубайза пришил заодно, пытаясь выведать, где остальные драгоценности. Тебе, Павел, лучше не соваться в эти дела. Я книжку твою читала, Гриша дал. Здорово ты там про эту Филимонову накрутил, не стоила она того. Стерва она была порядочная. Вот, кстати, тебе Гриша оставил, — Рита сунула в руки Родионова картонную коробку из-под обуви. — Туфельки там. С золотыми пряжками. Гриша сам все мечтал сюрприз тебе сделать.
— Ай да Гришка! Рита, а ты теперь совсем другая. Совсем-совсем другая.
— Что значит другая?
— Ты в офисе строгая, сдержанная, неприступная. А теперь обычная, славная. Ты очень красивая, Рита, вот что!
— Спасибо, Павел, — она улыбнулась. — Это работа такая. Сволочная работа. А так, конечно же, я обычная. И красивых таких пруд пруди. Филимонова тоже была красивая.
— Рита! Почему ты все время говоришь «была»?
— Ты что же, не в курсе? Разбились они с братом на Минском шоссе.
Крестный ход
Вдруг Павел обнаружил себя уже на бульваре, на скамейке. Рядом с ним стояла коробка с туфельками, на ней — пакет с платьем.
Только что светило солнце, опускаясь на крыши домов, а теперь уже совсем стемнело и на мир надвинулась ночь. Что это была за ночь! Никогда прежде у Родионова не было такой странной и тревожной ночи. Надо сказать, темнота недолго была простой темнотою, очень скоро она стала наливаться страшным багровым заревом и именно в той стороне света, где стоял неподалеку от Яузы, в самом сердце Москвы, дом Павла Родионова. Он заметил это зарево слишком поздно, когда оно полыхало уже чуть ли не на полнеба. Павел несколько раз вскакивал на скамейку, пытаясь с этой высоты разглядеть, что же там происходит, но, конечно же, ничего не разглядел — зарево и зарево. Ночь обостряет слух, и где-то далеко-далеко расслышал он заполошный вой сирен, но и тут ему показалось, что никакие это не сирены, а просто в центре города завыли волки. Это было дико и непривычно — слушать, как в живом еще городе, населенном миллионами людей, хозяйничают и делают что хотят обыкновенные волки. А может быть, даже и шакалы.
С балкона соседнего дома послышался крик петуха, и еще несколько затихающих петушьих голосов раздалось в разных концах города.
Потом наступило утро субботы, а она все не приходила и не приходила.
Он вставал, прохаживался по аллее, но далеко не отходил, боясь проворонить ее появление. Так промаялся всю субботу, до самого вечера. Потом зазвонил колокол и он пошел на его голос.
В церкви было тесно, он протиснулся и присел на корточки у стены, напротив Иверской.
— Я почему-то знал, что вы здесь, — Кузьма Захарьевич Сухорук вздохнул и опустился рядом с ним. Помолчал. Затем порылся за пазухой и протянул Родионову узелок. — Вот, Павел, возьмите. Это ваши. От Клары Карловны. Ровно — тридцать три.
От полковника пахло костром. Золой и пеплом.
Родионов развязал узелок, взглянул и ожил, встрепенулся:
— Ольга?! Когда она вернула? Когда, Кузьма Захарьевич, когда она приходила?
— Никогда, — сухо сказал полковник. — Вы же сами мне на
