я перехожу к третьему и последнему месту. Оно находится в конце «Рая» и всей «Божественной Комедии». Это в поэтическом смысле самое тяжелое из всего упомянутого мной до сих пор, поэтому, думаю, я могу быть кратким. Такие вещи может либо чувствует тот, кто зрел, либо необъяснимы. Данте находится на Огненном небе, зрит Милость Божью и вечный свет. В глубине он видит знаменитое видение:
Nel suo profondo vidi che s’interna,
legato con amore in un volume,
ciò che per l’universo si squaderna…
Я видел – в этой глуби сокровенной
Любовь как в книгу некую сплела
То, что разлистано по всей вселенной…
(«Рай», 33, 85–87).
Видение исчезло в течение мгновения: непосредственно существующее впечатление исчезло, и осталось то немногое, что поэт смог выразить в этих и в следующих стихах – только «слабое» человеческое выражение, потому что, как он говорит
Un punto solo m’è maggior letargo
che venticinque secoli a la ’mpresa
che fé Nettuno ammirar l’ombra d’Argo.
Единый миг мне большей бездной стал,
Чем двадцать пять веков – затее смелой,
Когда Нептун тень Арго увидал.
(«Рай», 33, 94–96).
«Арго» был первым кораблем, созданным рукой человеческой. Видя в глубинах морских тень от движения его киля, Посейдон был захвачен врасплох и испытал восхищение за двадцать пять веков до написания «Комедии»[22]. Уподобление мгновенного забвения, последовавшего за таким вселенским видением, движению Арго имеет такие размеры и такие дифференциации (размежевания), что это представляется мне вершиной поэзии. Ничего другого добавлять мне не хочется.
Поскольку я упомянул античных богов и Одиссея, мне вспомнилось, сколько раз, читая александрийских и латинских поэтов, подобные упоминания о древнем культе давали мне ощущение условности. Данте же, к какому бы материалу не обращался, к античному или современному, никогда не является условным[23]. Такова благодать его порыва.
В этой последней песне «Рая» Данте подходит к исполнению единства, к которому стремился всю жизнь. «Гениальный желает быть одним», писал Бодлер[24]. Не будет обвинением сказать, что этого одного Данте желал почти монотонно с детских лет. Если посмотреть в корень, он написал только одно произведение – «Комедию»: все прочие произведения были притоками к ней. Беатриче, этот стержень, вокруг которого кристаллизировались несметные чувства и страсти, которые смогла уместить в себе его душа, показывает нам это другим образом. Он увидел ее впервые в возрасте девяти лет[25]. Тогда он принял удар молнии, который озарил всю его жизнь. Не нужно говорить, что это было слишком рано. Пожалуй, это было даже поздно[26] для такого чувствительного события. Мой собственный опыт относительно людей знает более раннее такого рода «вознесение»[27]. Надеюсь, вы не воспримете как некую легкую, липкую сентиментальность. Данте обладает ужасной чувствительностью, он – совершенно необычайный сосуд любви, но в то же время он суровый и резкий. Таким представляет его собственная поэзия. И, сказал бы я, также и его жизнь. Относительно аргумента некоего неразумного собеседника он пишет в «Пире»[28]: «На такое скотство хотелось бы ответить не словами, а кинжалом (ma col coltello a tanta bestialità)».
Как не в моде сильная литература, так не в моде и рай (я имею в виду душевный рай. А не богословский). Поэт У. Б. Йейтс в связи с иллюстрациями Блейка к «Комедии» писал в конце прошлого века о «безмятежности» и «захватывающей пустоте» «Рая»[29]. Положение вещей с тех пор не улучшилось, а интеллект в «нынешнюю тревожную эпоху», как мы ее называем, кажется, расходует все свое подвижничество на сатанинские мучения и на грех. Поэтому для того множества, которое читает Данте, самым популярным является «Ад», «Чистилище» в меньшей степени, а на «Рай» смотрят как на богадельню блаженства или на занудную академию. Однако без рая, ада нет. Или, выражаясь более современными терминами, если правда, что «ад – это другие»[30], как писал некий доктор наших дней, то в равной степени правда, что и рай – это другие. Но другие – это и мы, поскольку мы их чувствуем, терпим или боремся с ними, не будучи далекими «скотами», если воспользоваться словом дантовского Одиссея, но людьми. Рай и ад не разделимы, как я полагаю, и, если это в наших силах, не будем подвергать потрясениям душу человеческую. Что же касается меня, то 33 песнь «Рая» – это, действительно, вершина «Комедии».
Скажу еще проще: «Мы – люди не только для того, чтобы страдать». И если это ничего не значит, мне хотелось бы напомнить, что Бодлер, живший однако в годы довольно адские, как говорят нам его стихотворения, не был лишен ощущения рая:
Comme vous êtes loin, paradis parfumé,
Où sous un clair azur tout n’est qu’amour et joie,
Où tout ce que l’on aime est digne d’être aimé,
Où dans la volupté pure le cœur se noie! [31]
Зачем в такой дали блестят долины рая,
Где вечная любовь и вечный аромат,
Где можно все и всех любить, не разбирая,
Где дни блаженные невидимо летят? [32]
Я намеренно привожу эти стихи, если их вообще можно услышать с точностью, которой учил нас Данте.
Рай – это не состояние хорошо обустроенного счастья. Это нечто совсем другое – радость в ее высшем напряжении. И это опять-таки необъяснимо.
Однажды досточтимый Шарль Пеги, раздраженный критиками, которые болтали о Данте, стукнул кулаком по столу и сказал: «Данте… Их Данте… Это турист»[33]. Очень надеюсь, что я не произвел такого же или даже худшего впечатления, став туристом «Комедии». Единственное, что я попытался сделать, это передать немного приобретенного мной опыта, прожив рядом с Данте вот уже тридцать лет, однако даже в последнее время мне казалось, что я читал его впервые.
Я многое опустил. Я не говорил о связи Данте с его языком. Эта тема для нас весьма актуальна при том печальном языковом состоянии, в котором мы пребываем до сих пор.
Я часто думаю о следующем замечании по поводу церковного раскола: «Язык тоже сыграл свою роль в этом различии. Греческий язык одарен утонченной остротой, гибкостью и восхитительной способностью выражать любой оттенок абстрактной мысли, тогда как латинский в
