и торжественно сообщил Пчелкин. – Жена у него из опереточных. Привыкла ноги задирать, теперь на пенсию вышла и в окошке представления устраивает в чем мать родила…
– Эксгибиционистка, что ли?
– Слова ты какие интересные знаешь… Давай подождем – увидишь! – Он показал на большое, во весь фронтон, окно, задернутое плотной бархатной шторой цвета запекшейся крови.
– Может, на обратном пути?
– Как хочешь.
53. Бабушкины тайны
Поверьте, ваше обнажение
(Пей перед этим иль не пей)
Ведет фатально к умножению
Онтологических скорбей…
А.
Дошли до дачи Агранского, выделявшейся в общем строю домов новым тесовым забором с мощными железными воротами. Под луной, словно чешуя огромного карася, светилась металлическая черепица.
– Богато живет! – позавидовал я: на шести сотках, выделенных Союзом писателей возле Нового Иерусалима, мне удалось пока выстроить только хозблок для лопат и граблей.
– Еще бы! Соавтор Брежнева.
– Он?
– А ты думал – этот маразматик сам «Малую землю» накорябал? Другие постарались. Но Леня был широким мужиком – весь гонорар писарчукам отвалил. Гуляй, рванина!
– А что Агранский еще пишет?
– Да так, говно разное.
В прихожей нас возмущенным мявом встретил огромный сибирский кот с бандитской мордой. Пока Александр Изотович доставал из холодильника мясо, резал и кормил рычащего от жадности зверя, ласково приговаривая: «Жри, сволочь, жри!» – я огляделся.
Дача была обставлена с редкой советской роскошью. В гостиной царил румынский гарнитур «Мираж», потрясавший воображение золоченым цыганским шиком. Теща мечтала о таком же для нашей с Ниной квартиры, но стоил он почти две тысячи рублей, да еще надо было записаться в очередь и целый год два раза в неделю ходить на переклички к магазину – отмечаться. На полу лежал ненастоящий персидский ковер, а на стенах в кудрявых золотых рамах висели картины. Присмотревшись, я обнаружил на одном блеклом пейзажике аккуратную подпись «Саврасовъ». В антикварном салоне на Старом Арбате за такую картинку дали бы рублей восемьсот, а то и тысячу.
Но куда больше меня впечатлила импортная техника: мощная магнитола «Панасоник» с разнесенными серебристыми колонками и «двойка» той же фирмы – огромный куб телевизора, а на нем плоский видак. Тут же, на полке, словно книжные томики, стояли в ряд кассеты с надписями на корешках: «Калигула», «Безумный Макс», «Глубокая глотка», «Эммануэль», «Смерть в Венеции», «Ребенок Розмари», «Бал вампиров», «Апокалипсис»… Мое сердце, и без того омраченное похмельной скорбью, сжалось от классовой тоски.
Кот, нажравшись, посмотрел на нас с презрением и ушел в форточку. Пчелкин как будто того и ждал, он по-хозяйски открыл бар-торшер и вынул оттуда бутылку «Наполеона».
– По чуть-чуть – расширяет сосуды!
Себе он капнул в хрустальную рюмку, а мне налил до краев.
– Заметят!
– Брось, у него выпивки навалом. В «Березке» отоваривается, орденоносец хренов.
Коньяк был хорош. От сердца отлегло.
– Ну, иди – звони! – подтолкнул меня Пчелкин к кабинету, уставленному шкафами с дефицитными собраниями сочинений классиков.
Фиолетовый телефон с кнопками вместо обычного диска стоял на обширном письменном столе, совершенно чистом, если не считать обрамленной фотографии, на который бровастый покойный генсек обнимал лысого шибздика с потомственно грустными глазами, очевидно, Агранского: живьем я никогда его не видел и не читал. Осторожно надавив в нужной последовательности кнопки, я приготовился, как обычно, слушать длинные безнадежные гудки, но Лета тут же сняла трубку.
– Жорик! Как хорошо, что ты позвонил! Ну, прости, прости меня…
– За что? – оторопел я.
– Не издевайся! Сам знаешь, за что. Сейчас я все тебе объясню. Эта старая дура…
– Какая дура?
– Бабка моя. Короче, она, как обычно, поехала к Изольде в Абрамцево, они там нажрались наливки из черноплодки, стали молодость вспоминать, и эта зараза Изольда ни с того ни с сего призналась, что у нее с краскомом Усольцевым тоже было, она даже от него аборт делала. Моя – в обморок.
– Из-за чего?
– Из-за ревности. Бабку по скорой в Загорск. Я – туда. Она под капельницей. У койки на коленях Изольда рыдает. Помирились. Жор, ты прости, что у нас с тобой какой-то водевиль получается. Папа дома – мамы нет, мама дома – папы нет. Ты мою записку прочитал?
– Какую записку?
– Я тебе в двери оставила на всякий случай.
– Хм…
– Наверное, соседский пацан спер, редкий гаденыш. Еще я тебе домой звонила…
– Зачем?!
– Чтобы отбой дать. Трубку сняла не жена, а какая-то тетка. Но я же не дура, два раза на одни грабли наступать, сказала противным таким голосом, что беспокоят из райкома – заседание бюро сегодня отменяется.
– Бюро по средам.
– Да? Не важно. Интеллигентная, спокойная женщина. Выслушала, обещала все тебе передать. Значит, не передала?
– Нет.
– Мама твоя?
– Теща.
– Ой, блин. Наверное, догадалась…
– Не переживай! Я из дома ушел.
– Офигеть! Из-за меня?
– Получается, из-за тебя.
– Жуть. И где ты сейчас?
– В Переделкино, в Доме творчества.
– Да ты что?! У нас послезавтра халтура в Голицыно.
– А завтра что у вас?
– Завтра едем с Игорем в Загорск – бабку проведывать. Ему друг тачку одолжил.
– Я бы тоже мог, у нас редакционная машина…
– В другой раз. У тебя там есть телефон?
– Есть.
– Пишу.
Я продиктовал номер и предупредил, что дозвониться очень трудно, все время занято, надо постоянно набирать, тогда есть шанс вклиниться между писательскими разговорами.
– Прорвемся. Пока-пока! Целую крепко, ваша репка!
В кабинет зашел, хитро улыбаясь, Пчелкин.
– Поговорил? На улице подожди. Мне тоже секретный звоночек надо сделать.
Я допил коньяк, почувствовал доброе жжение в пищеводе, а чуть погодя – нежный удар в затылок. Жизнь возвращалась ко мне, как любящая женщина. Черное небо мерцало, словно расшитое блестками платье певицы областной филармонии. На крыльце сидел кот и, задрав голову, смотрел на звезды. Я спустился по ступенькам и пошел в сад, уже наполовину облетевший. За спиной падали листья, и казалось, за мной по пятам кто-то крадется. От мысли, что во вторник Лета приедет ко мне в Переделкино, душа затомилась надеждой. Из-за забора донеслись приближающиеся голоса, они показались знакомыми, и я осторожно глянул в заборную щель: напротив, под фонарем, остановились, гремя спичками, Ковригин и Шуваев. Сначала потянуло едким «Беломором» – это закурил партсек, а затем повеяло пряной роскошью «Мальборо» – это затянулся и выдохнул вождь деревенских прозаиков.
– Леша, ты идиот и совсем не понимаешь, что происходит?! – явно продолжая спор, упрекал Шуваев.
– И не хочу ничего понимать. Заели, сволочи! Нерусь проклятая. Я уеду!
– Куда? Кто тебя выпустит? Ты же не еврей…
– К черту! Сбегу. Попрошу политическое убежище! У меня командировка во Франкфурт, на книжную ярмарку.
– Ты мне зачем это говоришь?
– А что – донесешь?
– Обязан.
– Доноси!
– Дурак, кому ты там нужен?
– Нужен.
