Мне Нобелевку дадут.
– Кто?
– Дед Пихто!
– Леша, не чеши хер о колючую проволоку! Доиграешься.
– А что они мне сделают?
– Кислород перекроют!
– Я – Ковригин!
– Ты балда! Забыл, сколько таких Ковригиных они разжевали и выплюнули?
– Мной подавятся.
– Повинись, дурак!
– За что? Никогда!
– Тебя же из партии вышибут!
– Не вышибут. Меня народ любит.
– Снова-здорово… Ну, чего встал, пойдем!
– Погоди, погоди, Володя, крыша мне у этого борзописца понравилась. Вечная черепица! Небось по знакомству, гнида, достал. Мне бы такую – в Залепино…
– Наверное, какой-нибудь оборонный завод штампует.
– Узнаю и себе закажу.
– Как же, за такой в очереди лет десять прождешь.
– Ничего, я письмишко у Маркова подмахну и без очереди возьму! – засмеялся Ковригин.
– Ты же в эмиграцию собрался, Мальбрук хренов…
Фигуры скрылись, голоса отдалились и заглохли. Только в воздухе веяла странная смесь «Беломора» и «Мальборо». Из дома вышел Пчелкин, запер дверь, сунул ключ под жестяной отлив, и мы пошли в Дом творчества, а когда поравнялись с дачей песенника Дерибасова, Александр Изотович хихикнул:
– Ну вот – что я тебе говорил!
Шторы большого фронтонного окна были раздернуты, точно театральный занавес, и там, как на освещенной сцене, сидела в плетеном кресле морщинистая красотка в красном ажурном пеньюаре и черном парике, похожем на баранью шапку. По-балетному воздев худую ногу, она медленно совлекала с варикозной конечности кружевной алый чулок. Напудренное лицо старушки искажалось мечтательной улыбкой, на которую ушел, надо думать, целый тюбик помады.
– Лена Болеховская! – вздохнул Пчелкин. – Звезда Московской оперетты, вся страна с ума сходила, я ее фотографию под подушкой хранил. Бог ты мой!
– И когда же это было?
– После войны. Пошли отсюда! Старость, Жоржик, – это унижение…
54. В тылу врага
Я протрезвел, проспался и, тоскуя,
С небес спускаюсь в низость бытия.
Друзья, скажите, ну какого хрена
Навек в запое не остался я?
А.
Очнувшись утром, я пожалел, что проснулся. В стекло желтой веткой бодро стучал октябрьский день, но тело мое тяжело и подло ныло, в горле пересохло, и хотелось плакать от чувства безысходной вины, словно я вчера совершил нечто звероподобное. Жажда и подняла меня с кровати. Умываясь холодной ядовитой водой, я увидал в зеркале бледного уродца с морщинистыми мешками под глазами, язык был такой белый, словно всю ночь мне пришлось жевать мел. Тошнило. Справа, где у людей помещается печень, у меня упиралось в ребра что-то вроде гандбольного мяча. Выйдя в коридор, я услышал цокот пишущих машинок и возненавидел литературу как вид умственной деятельности. Увидав меня, Ефросинья Михайловна, сменившая поутру «генеральшу», только руками всплеснула:
– Ох, Егорушка, ну зачем же так…
В пустом пищеблоке я без аппетита позавтракал и обошел все столы, ища стаканы с нетронутым яблочным соком. Лида, сжалившись, принесла мне целый графин. На обратном пути возле гардероба я изучил расписание электричек в Москву: на 11.28 вполне можно успеть. Телефонный закуток, как ни странно, оказался свободен, я позвонил в редакцию. Ответил Боба:
– Ты куда пропал, экселенс?
– Выезжаю. А что такое?
– Тебя же тут все обыскались.
– Что случилось?
– Звонила Мария Ивановна. Тебя срочно вызывают в ЦК к Черняеву…
– Когда?
– Сегодня. Обещали перезвонить.
– Зачем? – спросил я, чувствуя, как холодеют пальцы ног.
– Черт их там знает… Велели быть наготове с партбилетом.
– Так я ж в Переделкино, а билет дома… Гарик вышел на работу?
– Нет его, нагорного козла. Опять ремонтируется.
– Я никак не успею. Мне отсюда часа два до Орехова.
– Возьми такси.
– Денег нет, – вздохнул я, вспомнив, как в жестокой борьбе великодуший вырвал у Шовхала почетное право купить водку у таксиста.
– Ладно! Друг спасет друга. Запоминай: я тебя встречаю у Киевского вокзала и везу в твое Кокосово. Успеем.
– Спасибо! – крикнул я и побежал в номер – собираться.
…Осенние дерева, нашумевшиеся за ночь, тоже выглядели усталыми и еле шевелили ветвями. Я шел по обочине узкого шоссе к станции, стараясь не думать о вызове в ЦК, но пытаясь вспомнить, что же мы все-таки решили с Капой и Зыбиным по поводу Ковригина. Слева показалось кладбище, сползавшее по косогору к дороге. Погост как погост. Склад останков. От мрачной загадочности, поразившей меня позавчера, не осталось и следа: поминальный мусор, облупившаяся серебрянка крестов, выцветшие пластмассовые розы старых венков, полустертые имена, даты и эпитафии, шумные воробьи, расклевывающие оставленную на плите горбушку. Боже, оказывается, все мы надрываем сердца крысиной суетой ради того, чтобы лечь потом артрозными костями в эту скудную глину, дрожащую от грохота автомобилей, и смотреть на мир из надгробного овала слепыми фотографическими глазами…
Электричка подошла по расписанию, выросла, лязгая, передо мной, точно кочующая зеленая стена. В тамбуре до тошноты пахло мочой и куревом, я прошел в полупустой вагон, сел и стал смотреть на поплывшие мимо безрадостные ландшафты. Какой же все-таки социализм неряшливый строй! Такое впечатление, что есть секретное постановление ЦК КПСС – строить вдоль железных дорог исключительно уродливые гаражи, сараи, бестолковые склады, устраивать свалки и помойки. На сером бетонном заборе красовалась огромная надпись: «Спартак – чемпион!» Вдали краны волокли по воздуху панели, складывая очередную башню, где новоселы будут мучиться счастьем перед кладбищенскою вечностью. По вагону прошли хорошо одетые погорельцы, жалобно прося на хлеб и зыркая памятливыми зенками.
На вокзальной площади меня встретил Боба. На нем были джинсы, кожаная куртка, клетчатая рубашка и замшевая кепка, как у кинорежиссера. Крыков стоял, облокотившись о крышу своего старого, битого «жигуля» и вращая на пальце ключи, как заправский бомбила. Он долгим взором знатока провожал торопливые ягодицы прохожих дам. Через несколько минут мы уже мчались по Садовому кольцу мимо серой смоленской высотки, уходящей уступами в небо. Изгнанный Тулуповой, Боба пару лет работал таксистом, знал все объезды, развороты, сквозные дворы и рулил легко, даже лихо – с шутками-прибаутками.
– Ну как дела? – спросил я.
– Лечимся. Эд нашел подпольного венеролога. Золотой дед. Еще Первую конную во главе с Буденным от сифилиса пользовал. Давно уже на пенсии, но консультирует в клинике старых большевиков.
– Злится на тебя?
– Папа? Злится.
– Надо было предохраняться. Столько заразы кругом! – заметил я, вспомнив индийские изделия, разрушившие мою семью.
– Мне теперь без надобности. Я Лисенка люблю.
– А Сонька?
– Это благотворительность. Знаешь, иногда проснусь, лежу и просто смотрю на Лисенка. Чудо! Словно рыженький ангел крылышки отстегнул и дремлет.
– Хорошо сказал. На стихи еще не потянуло?
– Потянуло.
– Прочитал бы?
– Запросто.
Спи, недотрога бесстыжая,
Это заслуженный сон.
Долго руно твое рыжее
Я добывал, как Ясон…
– Здорово! Я и не знал, что ты такие хорошие стихи пишешь. А еще?
– Больше нет.
