Не мои это стихи, экселенс, не мои.
– А чьи?
– Помнишь, какой-то чудик в редакцию целую пачку прислал?
– Помню.
– А что там у вас с Ковригиным?
– Понятия не имею.
– Ходят слухи, его уже закрыли.
– Ерунда. Я видел его вчера в Переделкино – прогуливался.
– В любом случае, недолго ему гулять осталось.
– Почему?
– Папа сказал: Андроп в бешенство пришел от его рассказиков и велел казнить. Слушай, а ты знаешь, что Макетсон к Синезубке от жены съехал?
– К тому все шло. Думаешь, зря?
– Да как тебе сказать… Девушка она шустрая, аккуратная, готовит хорошо. Месяц у меня жила. Только очень орет, когда кончает. Сначала это заводит, а потом на нервы действует. Даже графиня, глухая тетеря, в дверь стала стучать: «Робер, что с вами?» Лисенок – совсем другое дело!
Так, за разговорами, мы домчались до Орехово-Борисово. Когда я увидел очередь к «Белграду», нашу аптеку с крестом во весь фронтон, сломанную «Победу», пузатого теннисиста, бьющего мячом о дощатую стену, мое сердце сладко сжалось, словно я, измученный мореплаватель, после многих лет скитаний вернулся в родную гавань.
– Только быстро! – предупредил Боба, выходя из машины и осматриваясь. – Ну, ты забрался! Окружная где?
– За лесом. Воздух тут хороший.
– На Колыме воздух еще лучше. Пойду промнусь…
Я поднялся на наш 11-й этаж и, прежде чем вставить ключ в скважину, прислушался: в квартире могла засесть теща, а ругаться с ней не хотелось. Во-первых, она обычно прибегала к грубым наветам, во‐вторых, никогда не воспринимала чужие аргументы, а в‐третьих, если честно признаться, ее дочь при всех своих недостатках внебрачных презервативов в карманах не держит. Но за дверью было тихо; я осторожно, опасаясь засады, отпер замок и вошел: в квартире пахло свежими щами. Партбилет лежал там, где и должен, в круглой жестяной коробке из-под вафель «Лесная быль» вместе с другими документами. Из второго тома собрания сочинений Брюсова я достал заначку – две аметистовые четвертные, хотел сразу уйти, но, повинуясь мучительной ностальгии, прошелся по квартире, прощаясь с прежней жизнью. На плите стояла большая кастрюля щей, чуть теплая. Я поднял крышку: так и есть, со шкварками. Тещина работа. Рот наполнился слюной, но мысль налить себе полтарелочки я отогнал как безнравственную, только испробовал, зачерпнув половником: хороши!
В ванной на веревке висели постиранные черные трусики, их Нина надевала, когда у нее начинались месячные. Что ж, этот ее женский секрет останется навсегда со мной. На телевизоре появилась новая ажурная салфетка… Оттого, что без меня как ни в чем не бывало дома продолжается жизнь в ее рутинном многообразии, мое сердце сдавила обида, умноженная похмельной мнительностью. Я даже вообразил, как со временем здесь появится какой-нибудь мерзкий мужик, он будет мыться в моей ванне, сидеть за моим письменным столом и спать с моей женой, которая, кстати, никогда не кричит и не стонет, а только прерывисто вздыхает. Впрочем, может быть, это только со мной?.. А потом принесут из роддома пухлую упаковку с орущим младенцем… Мысль о том, что грядущий ребенок будет Нининым, но уже никак не моим, показалась дикой.
Перед выходом я на всякий случай позвонил в приемную: вдруг надо из Орехова мчаться прямо на Старую площадь.
– Заяц, слава богу, нашелся. Ты где?
– Дома. За партбилетом ездил.
– Что там у тебя случилось? Разводишься?
– Нет вроде.
– Ну, не знаю. Я утром позвонила, тебя спросила, а мне ответили: «Его здесь больше нет!» Да еще таким тоном…
– Теща, наверное. На нее иногда находит.
– Ладно тебе, я сама теща. Хорошо, что позвонил. Отменяется. Черняева самого куда-то вызвали. Живи! Но что-то будет, чувствую. Ты забеги к нам. ТТ хотел с тобой переговорить. Я брякну, как он вернется с совещания. Будешь в редакции?
– Ага! Жду… – Я положил трубку и заметил записку, торчащую из-под телефона:
Выбери день, чтобы подать на развод. Я отпрошусь с работы. Н.
«Да хоть завтра!» – мысленно фыркнул я, взял из шкафа смену белья, две пары носков, скатанных в комочки, и свежую сорочку. Сложил все это в портфель и вышел вон.
Крыков сидел в машине и напевал, выбивая пальцами на «торпеде»: «Барабан был плох. Барабанщик – бог!»
– У тебя что – запор? – спросил он. – Мне еще сегодня в три места надо.
– Редакция в твои планы входит?
– Ладно, экселенс, сам понимаешь: волка ноги кормят. Если у меня ремонт начнут делать, знаешь, сколько всего покупать придется.
– После планерки сразу отпущу.
Когда мы проезжали мимо огорода Клары Васильевны, я удивился, что в окне никого нет, и спросил Бобу:
– Ты видел наш кабачок?
– А у вас тут еще и кабачки растут? – хохотнул Крыков, прибавляя газу.
55. Левантийская кровь
Изъели вас напраслиной,
Отказами изранили…
Теперь-то вы хоть счастливы
В своем родном Израиле?
А.
Над раскопом возле посольства поставили большую зеленую палатку, вроде той, в которой наш артиллерийский расчет жил во время полевых стрельб. Периметр, выгороженный металлическими барьерами, охранял милицейский наряд. Метрах в ста, на углу Дома звукозаписи, стояла кучка ротозеев. В редакции пахло хлоркой и какой-то еще антимышиной дрянью. В коридоре стояло двухметровое овальное зеркало в деревянной раме, украшенной резными декадентскими бересклетами.
– Это еще что такое?
– Извини, экселенс, через полчаса заберут.
Из каморки Веры Павловны несся непрерывный стрекот: наверстывала, прогульщица! В Толиной комнате царила тишина. В зале, как обычно, ворковали Маша и Макетсон. Ответсек подстригся и укоротил бакенбарды, отчего стала заметнее пожилая дряблость щек, но ему, видимо, казалось, он резко помолодел.
– Георгий Михайлович, вы берете заказ? – спросил ответсек, увидев меня.
– Нет, – грустно ответил я, понимая, что семьи у меня теперь нет и кормить некого.
– Ну как знаете. – Он скомкал оставшиеся талончики и хотел бросить в корзину под столом. – Верстка у вас в кабинете.
– Нет, постойте! Беру! – Я вспомнил о завтрашнем приезде Леты.
– Другое дело! – Борис Львович расправил один талончик и протянул мне, остальные же метнул в корзину.
– Кто сегодня свежая голова? – спросил я, глядя на Синезубку. – Вы?
– Я всегда готова! – бодро ответила Маша. – Но «свежая голова» сегодня – Торможенко.
– А кто забирает тираж? Очередь моя, но я не могу, у меня комиссия парткома. Борис Львович, вам придется!
– Понимаете… – опустил глаза Макетсон.
– Опять?!
– Увы, увы…
– Может, они вам там еще и зарплату положат?
– Георгий Михайлович, – мягко улыбнулся он. – Вы же серьезный человек и сами понимаете…
Я сердито вышел в коридор: Жека старательно натирал антикварную раму полиролью, вонявшую хуже хлорки.
– Убрать! – рявкнул я и толкнул дверь Торможенко.
Толя, развалившись в кресле, курил и болтал
