мощный прямой удар, что избушка заходила ходуном.
– Похоже, не врешь, – остолбенел Ларик. – И какой же у тебя разряд?
– Первый юношеский, – не сморгнув, ответил я.
– Офигеть! Ладно, постоишь на стреме.
…Я и в самом деле не врал. Отчасти. В Гавриковом переулке, за детской парикмахерской, на спуске к Большой Почтовой, стоит странная, какая-то нагроможденная церковь с узкими окнами-бойницами и без крестов, потому что недействующая. Один купол у нее большой, приземистый, как у планетария, а второй – маленький, в форме луковки, высоко поднят на чешуйчатой башне. К витой железной ограде, сколько себя помню, присобачено фанерное объявление общества «Спартак» о наборе в секции бокса и вольной борьбы. Долго я ходил мимо, так как внизу имелась приписка: принимаются только те, кому стукнуло четырнадцать лет. В прошлом году, едва отметив в ноябре день рождения, я помчался записываться.
В бывшей церкви пахло прогорклым потом почти так же сильно, как в подъезде кошками. Посредине зала, уступами уходившего вверх, возвышался квадратный ринг, обтянутый канатами. На нем два коротко стриженных парня в трусах и майках изо всех сил молотили друг друга пухлыми перчатками, и звуки ударов гулко разносились по помещению, а из купола на спортивную драку печально смотрел нарисованный Бог. На длинной низкой лавочке, вдоль стены, сидели пацаны моего возраста и постарше, они внимательно наблюдали за поединком, невольно повторяя плечами движения соперников. Побелка за их спинами вытерлась, и стали видны блеклые изображения ног, обутых в остроносые сапожки. В полукруглом продолжении спортзала несколько ребят, не обращая внимания на бой, наращивали мускулатуру. Один лежа жал от груди штангу, второй, просунув пальцы в отверстия, с трудом разводил в разные стороны пятикилограммовые «блины», третий качал пресс на шведской стенке.
Вокруг ринга, достававшего до груди, бегал, размахивая руками и ругаясь, сухой мужичок, одетой в синюю олимпийку, а на голове топорщился спортивный бобрик. Тренер – сразу догадался я. На меня он не обращал никакого внимания.
– Брек! – крикнул тренер, когда потные парни в очередной раз повисли друг на друге. – Работайте, работайте! Хватит отдыхать! А ноги? Где ноги? Кто двигаться будет – дядя Вася с волосатой спиной?
Скомандовав «бокс!», мужичок неожиданно повернулся ко мне:
– Тебе чего здесь надо?
– Записаться хочу…
– Ты? – Он даже остановился от удивления и осмотрел меня с ног до головы, задержавшись на моих острых плечах.
– Я.
– Зачем?
– Ну… Я… в общем… хочу, как Попенченко!
– Ишь ты! По морде, что ли, надавали?
– Нет.
– Метрика с собой?
– Угу.
– Пошли!
Он повел меня в боковую каморку, похожую на келью. Там сквозь побелку тоже проглядывались синие силуэты с молитвенно сложенными руками. На стене висели вымпелы, а в нише стояли кубки, похожие на никелированные кофеварки. Тренер сел за большой письменный стол, опиравшийся на львиные лапы, раскрыл замызганную общую тетрадь в коленкоровой обложке и спросил:
– Фамилия?
– Полуяков.
– Как звать?
– Юра.
– Меня – Виктор Федорович. Школа? Класс?
– З48-я. 7 «Б».
– Записал. Приходи в среду к 16:00. Майка, трусы, кеды, справка от врача, они там знают, какую надо, и письменное согласие от родителей с печатью завкома. А Валерий Владимирович сюда к нам иной раз захаживает. Он же тут рядом, в МВТУ работает. Великий боксер! Может, увидишь Попенченко живьем. Лови! – И он неожиданно подбросил передо мной спичечный коробок.
Среагировать я, конечно, не успел. Тренер поморщился. Потом мне объяснили, что это у них такая проверка реакции, которая очень важна для боксера, и я испытание не прошел. Лида безропотно настрочила согласие своим ровным почерком, но, прежде чем расписаться, посмотрела на меня с болью и спросила:
– Сынок, зачем тебе этот жуткий спорт? Все боксеры с перебитыми носами!
– Надо, – коротко ответил я.
– Я поставлю печать БРИЗа.
– Нет, профкома!
Занимались мы три раза в неделю, в основном общей физической подготовкой, бегали вокруг церкви, разминались, отжимались, ходили гусиным шагом вприсядку, после чего ноги утром болели так, что я с трудом мог доковылять до школы. Потом долго осваивали правильную стойку, движения вперед-назад, уклоны корпусом, защиту, блоки. Затем новичкам начали ставить удар, сначала обычный прямой. Виктор Федорович показывал, мы повторяли сперва медленно, потом быстро и резко… Изнуряясь на тренировках, я мечтал о том моменте, когда нам выдадут перчатки и я приду в школу со спортивной сумкой, а молния по недосмотру будет открыта…
Но потом выяснилось: в отличие от секции струнных инструментов, где мне сразу же вручили для занятий на дому балалайку-секунду, перчатки боксерам выдают только на время тренировок, в прочие дни ими пользуются другие спортсмены. Причем новичкам всегда достаются старые, облезлые с прорехами, из которых торчит набивной волос.
Виктор Федорович на меня внимания почти не обращал, у него были другие любимцы, но однажды незаметно подошел сзади и, чувствительно пнув по ноге, поправил неверную стойку. В другой раз он мимоходом вернул тычком на место мою перчатку, не прикрывавшую как следует челюсть. Наконец, когда я молотил огромную тяжелую грушу, напоминавшую подвешенного за хвост бегемота, тренер некоторое время с иронией понаблюдал за мной, а потом сказал с усмешкой:
– Полуяков, – оказывается, он помнил мою фамилию, – она же ничего не чувствует. Дай ей как следует! Кто за тебя бить будет, дядя Вася с волосатой спиной?
Я со всех сил шарахнул, почувствовав хруст в запястье, но тугая кожаная туша едва качнулась.
– М-да… – вздохнул он и отвел взгляд.
И вот через полгода наступил радостный день, когда с нас, новичков, собрали деньги на капы: 1 руб. 15 коп. с носа. Мы знали: настоящие тренировки в ринге, с обменом ударами, начинаются лишь после того, как у тебя во рту появится защитная резина, ведь иначе можно напрочь откусить язык – бывали случаи. А до этого не бокс, а так, баловство. Резиновые вкладыши изготавливал какой-то кустарь-умелец в Баковке из обрезков промышленных шлангов, а настоящие, профессиональные капы, белоснежные, с полукруглыми бороздками для зубов, выдавались лишь кандидатам и мастерам по спискам Федерации.
Сначала я боялся, что после тренерского «м-да» денег с меня просто не возьмут. Нет, Виктор Федорович взял, записал в тетрадку, но капу выдал в последнюю очередь, да еще кем-то уже жеваную, пахнущую затхлой слюной. Два дня я отмачивал ее в банке, щедро капнув в воду мятного эликсира для вставных челюстей, позаимствованного тайком у бабушки Мани. Когда удалось отбить неприятный запах, я принес капу в школу и на первой же перемене вставил ее куда положено.
– Что это у тебя во рту? – заметила глазастая Кандалина.
– Капа.
– Зачем?
– Понимаешь, – объяснил я, – она предохраняет зубы и язык при сильном ударе в челюсть,
