за дымчатыми стеклами очков – какие у него глаза, что в них такое неуловимое, неназываемое? – старалась не вспоминать его голос и легкую походку.
Аля прошла мимо облезлого и все равно прекрасного здания Поливановской гимназии. Вспомнила, как они вместе шли мимо этого дома, и Андрей сказал что-то про говорящие формы… Говорящие формы – что это? И что они говорят, о чем?
Все молчало вокруг, молчали дома, молчала ее душа, и она ждала только, когда наступит завтрашний день и все это кончится совсем, бесповоротно и безвозвратно.
Яков Григорьевич, к которому направила ее Нелька, работал в обыкновенной женской консультации, расположенной неподалеку от метро «Красносельская».
Уныние охватывало при виде стен, выкрашенных зеленой масляной краской, и гулких коридоров, и облезлых скамеек рядом с белыми дверями кабинетов.
– А это, между прочим, хорошо, – еще вчера предупредила Нелька. – Он там сто лет работает, опытнее не бывает. Тебе что, евроремонт посмотреть хочется? Не за тем идешь! Вот родишь когда-нибудь, отдай ребенка в обыкновенный детский садик, очень тебе советую. Хоть будет нормально развиваться, а всякие штучки на собаках надо пробовать.
Слова о каком-то ребенке, которого она когда-нибудь родит и отдаст в какой-то детский садик, прозвучали для Али совершенно дико. Все, что было связано с Андреем, должно было оборваться за той чертой, которую она сама решилась переступить.
Пожилой усатый Яков Григорьевич оказался к ее приходу свободен, и осмотр длился недолго.
– Ну что ж, все правильно вы поняли, – пожевав широкими губами, произнес он, когда Аля оделась. – Ничего страшного, четыре недели. Будете убирать беременность?
– Да, – ответила она; сердце у нее вспыхнуло в последний раз и замолчало. – Можно сегодня, Яков Григорьевич?
– Я же вам обещал, – кивнул он. – Только придется подождать, это у нас во второй половине дня. Все взяли, что я сказал?
Все она взяла, и купила бутылку отличного коньяка, как сказала Нелька, и денег в белый конвертик положила столько, сколько она велела. Не так уж много, Яков Григорьевич был человеком порядочным.
– Я подожду, – выговорила Аля. – Когда мне прийти?
– В три часа, – ответил врач. – Погуляйте пока где-нибудь. Только не ешьте, пожалуйста.
О еде ей подумать было тошно, и совсем не из-за токсикоза: просто вообще было тошно вспоминать о себе.
«Четыре недели. – Не разбирая дороги, Аля брела по улице. – Может быть, это в последнюю ночь случилось, даже наверняка…»
Плотный туман, окутывающий те дни – туман, которым сама она постаралась их окутать, – едва ощутимо заколебался при этих словах, даже мысленно ею произнесенных.
Аля не сразу заметила, как это произошло, и только удивилась: что это так мгновенно, так неожиданно и остро дрогнуло в душе?
Она взглянула на часы: еще одиннадцати не было, до трех часов время казалось бесконечным. Аля вдруг поняла: а ведь это единственные часы целого месяца, когда она может никуда не спешить. До сих пор она чувствовала себя как на марафонской дистанции. Нужно было думать только о том, чтобы успеть, выучить, сдать, потом от всего отключиться и прийти на репетицию, как будто не было ничего и не будет, – только растоптанная душа Бесприданницы…
А теперь Аля не знала, куда ей деваться, куда себя девать, но и это было ей безразлично. Она машинально поискала глазами какой-нибудь сквер, бульвар, но увидела только пустынный дворик перед многоэтажным домом. Ярко-красные качели, песочница с горой светлого песка – наверное, недавно привезли к лету, – лавочка со сломанной спинкой…
Что-то странное происходило с нею: как будто внутри нарастал сначала тихий, но с каждой минутой все более отчетливый гул. Она не понимала, что он значит, отчего возник и что ей делать, чтобы его унять.
Аля села на лавочку, сжалась, не зная, на что опереться, и уставилась на белую гору в песочнице.
И вдруг последняя ночь, проведенная с Андреем, вспомнилась ей так ясно, словно это было даже не вчера, а происходило сейчас, в эти самые мгновения, когда она шла по какой-то незнакомой улице, когда садилась на сломанную лавочку…
Але показалось, будто что-то вспыхнуло ослепительным светом прямо перед глазами. Голова у нее закружилась, и она беспомощно огляделась, не зная, что ей делать, переставая различать предметы – как слепая.
Аля тогда даже мысленно боялась произносить: последняя ночь, последний поцелуй, последняя минута… Боялась неподъемной тяжести этих слов. Как будто перед нею вставала какая-то стена, о которую можно было разбиться насмерть.
Что думает об этом Андрей, она не знала. То ли он так легко мог скрыть от нее свои мысли, то ли действительно они его не тревожили. Он целовал ее так, как будто поцелует и завтра, и послезавтра. Он не смотрел с тоской, как сгущаются сумерки за окном в последний вечер. Он слушал ее дурацкий рассказ про плохую пьесу и улыбался, говоря: «А ты сыграй – и забудь».
И рубашка с протертыми рукавами была расстегнута у него на груди так беспечно, как будто открытый чемодан не стоял уже посреди комнаты.
Андрей смотрел на Алю прямым взглядом, а она не могла понять: какие у него глаза, отчего так неуловимо их ясное выражение?
И только когда он произнес: «А лучше поцелуй меня…» – кажется, она тогда предложила сложить его вещи, – Аля обо всем забыла. Таким единственным, каждый раз повторяющимся и никогда не повторимым, было это мгновение перед поцелуем…
Его губы замерли, словно весь он прислушивался к ней, беззвучно спрашивал ее о чем-то – и через мгновение приоткрылись, стали горячими, нетерпеливыми и такими властными, каким сам он никогда не бывал с нею.
Ни о чем он не спрашивал ее, ничего не ожидал – по всему его легкому телу стремительно взлетал огонь, как будто разносился невидимым ветром, и Аля вспыхивала вместе с ним.
– Если бы я тебе мог сказать, как тебя люблю, – прошептал Андрей. – Но не могу сказать, не могу…
– Почему, Андрюша? – Ее губы еще были близки к его губам после поцелуя, и она чувствовала их горячий трепет. – Почему сказать не можешь?
– Не слушаются меня слова. Обыкновенный мужчина, люблю глазами, домики строю на песке и думаю, что они будут стоять вечно… И зачем тебе слова? Ты сама их много произносишь – на сцене, каждый день. Уже ведь не веришь им, да?
– О чем ты говоришь, милый мой, я не понимаю, – выговорила Аля. – Почему я не должна тебе верить?
– Дурак я, Сашенька моя любимая, – улыбнулся он. – Дурак в смятении. Забудь это все!
С этими словами он встал с дивана, на котором они
