меня скручивает живот. Разумеется, эти светские рауты безумно нравятся Эрике Лид, одной из самых влиятельных женщин в городе. И если эта женщина – твоя мать, ты неизбежно оказываешься в центре внимания и под гнетом завышенных социальных ожиданий.
Не важно, что у тебя в голове. Важно только, какой тебя видят. Они планируют проекты и программы с твоим участием, даже не спрашивая твоего согласия. Невидимое насилие, оставляющее синяки, которые ты никак не можешь залечить.
«Скажи, что ты не пойдешь», – приказывает Джек.
Я сжимаю чашку в руках. «Нельзя, чтобы тебя вырвало здесь, Оливия».
– Я не пойду, – повторяю я.
– Что, прости? – Мама удивленно поднимает бровь.
– Я… у меня работа с командой в BWN… не думаю, что у меня будет время…
– Не думаешь? Ну а я думаю, что у тебя есть время. Возражения не принимаются.
Джек подходит ко мне и шепчет мне на ухо злые, гадкие слова. Холод ползет по моей коже, и появляется нестерпимое желание избавиться от этой мерзости, которая сжирает меня изнутри.
«Нельзя, чтобы тебя вырвало здесь, Оливия».
«И ты, как всегда, не смеешь ей возразить. – Я стараюсь спрятать страх, который охватывает меня при словах Джека. – Ты всего лишь марионетка, Оливия».
Я делаю глубокий вдох и встаю со стула. Хватаю сумку и куртку и выбегаю из ресторана. Дыхание учащается, я слышу за спиной шаги Джека, он следует за мной тенью, от него невозможно сбежать.
– Садись в машину, Оливия, – мама догоняет меня и тащит за руку в машину, за рулем которой сидит наш водитель.
– Куда мы? Я хотела поехать на работу на велосипеде, – я пытаюсь понять, почему планы внезапно изменились.
Мама обычно торчит в салонах красоты или шатается по бутикам. Сейчас она сидит напротив меня с каким-то мстительным выражением на лице.
– В больницу, – ледяным тоном произносит она.
Я застываю от ужаса, не могу даже рта открыть. Меня охватывает паника, я невольно сжимаю руками куртку, мечтая только о том, чтобы немедленно отсюда исчезнуть.
Уже много лет она не возила меня в больницу, но по ее улыбке я догадываюсь, что это тщательно проработанный план, чтобы запугать меня, чтобы держать меня под контролем. Она всегда так делает, когда перестает понимать, о чем я думаю.
Предупреждение.
Угроза.
В мгновение ока я оказываюсь в больнице. Я хочу вырываться, бежать, кричать. Я хочу сопротивляться. В голове всплывают все мучительные часы, которые я провела здесь взаперти. Насильственная забота, осуждающие взгляды и абсолютное бессилие.
С потухшим взглядом я захожу в кабинет врача. Мама болтает с медперсоналом, прекрасно играя роль хорошей матери, которая беспокоится о своей дочери.
– Итак, Оливия… как дела? – Доктор МакГуарди, мужчина лет шестидесяти, задумчиво смотрит на меня.
– Хорошо, – еле слышно шепчу я, не в силах скрыть дрожь, которая постепенно охватывает мое тело.
Пристальные взгляды персонала всегда такие: словно они знают, что перед ними привидение, которые хочет выглядеть человеком.
«Нельзя, чтобы тебя вырвало здесь, Оливия».
– Итак, давай тебя взвесим. Пожалуйста, сними куртку и обувь. Не должно быть ничего лишнего. Ну, ты и сама все это знаешь.
Я выполняю его просьбу с глубочайшим смирением. Встаю на весы, голова начинает кружиться, а пульс учащается.
– Ты правильно питаешься, Оливия?
«Солги». Джек касается моих волос ледяной рукой.
– Да, просто у меня на работе сейчас бешеный ритм, – я вежливо улыбаюсь.
Затаив дыхание, я поскорее схожу с весов и тороплюсь надеть куртку. Но доктор МакГуарди останавливает меня.
– Сними толстовку.
По одному его взгляду я понимаю, что он обо всем догадался: я больше не могу врать. Он раскрыл мой обман, иллюзию, которую я старалась поддерживать изо всех сил.
Под внимательным взглядом врача я снимаю толстовку. Под ней на мне надета куча одежды, которую я ношу, чтобы имитировать формы нормального человеческого тела.
Я стараюсь не смотреть на него, и так знаю, что он меня осуждает.
«Нельзя, чтобы тебя вырвало здесь, Оливия».
– Снимай все, Оливия.
Я снимаю второй слой одежды, потом третий, четвертый. Расстегиваю пояс, который обернула вокруг бедер. Остается только куча острых холодных костей.
Я ношу на себе эту одежду, чтобы скрыть от чужих глаз, как тает мое тело, чтобы избежать осуждающих взглядов. Медленно умираю из-за собственной изощренной лжи.
– Почему ты опять это делаешь? – укоризненно спрашивает врач.
– Не говорите маме.
– Если скажешь, от кого пытаешься убежать.
– Я ни от кого не убегаю, – холод пронизывает мое тонкое тело. – Все под контролем.
Он молча о чем-то думает. Я знаю, что он будет расспрашивать меня. Он всегда так делает. И все же я надеюсь, что он сможет закрыть на это глаза и отпустить меня. Надеюсь, он просто забудет обо всем.
«Нельзя, чтобы тебя вырвало здесь, Оливия».
«Тебе крышка», – издевается надо мной Джек.
– Заткнись, – бормочу я, измученная его голосом, который беспрерывно клокочет в моей голове.
«Тебя опять запихнут в больницу? Ты просто не умеешь врать, достаточно немного надавить, и ты во всем признаешься. Ты не меняешься, ты жалкая», – весело шепчет Джек.
Я закрываю глаза, изо всех сил стараясь не сорваться прямо здесь. Я быстро натягиваю на себя всю свою одежду, пытаясь игнорировать комментарии Джека. Но он повышает голос, и тупая боль начинает стучать в висках.
– Я могу идти? – торопливо спрашиваю я, чувствуя, что вот-вот свихнусь.
– Что с тобой происходит? Ты вся вспотела и выглядишь напуганной. Спрашиваю еще раз: от чего ты убегаешь?
«Да, Оливия. Скажи, от чего ты убегаешь, давай!» – Джек радостно смеется.
Он сидит на письменном столе доктора МакГуарди и ехидно смотрит на меня.
– На что ты смотришь?
Я моргаю.
– Ни на что. Извините, я тороплюсь. – Я хватаю сумку и выскакиваю за дверь, не давая ему возможности продолжить разговор.
Я бегу к выходу. По дороге замечаю мамин довольный взгляд: она добилась своей цели. Она напомнила мне, кто я, напомнила, что я не могу излечиться, что я всегда буду пешкой в ее руках.
– Синьорина Оливия, куда же вы? – водитель, который привез нас сюда, пытается меня остановить.
Я заскакиваю в первый же автобус, который подъезжает к остановке перед больницей, и позволяю себе погрузиться в хаос переживаний.
Я снова чувствую себя голой. Я снова чувствую себя непонятой. Я снова чувствую себя виноватой.
А я хочу просто быть невидимой, хочу, чтобы все это закончилось. Хочу, чтобы люди позволили мне исчезнуть, хочу, чтобы их не возмущали мои страдания.
Хочу… Хочу раствориться в воздухе без остатка.
«Убегаешь? Как всегда, – голос Джека звучит как приговор, который невозможно отменить. – Бесполезно притворяться,
