ты останавливал меня каким-то греческим изречением, предостерегающим доискиваться того, что выше нас. Но я не думаю, чтобы мы были выше нас же самих. И если я спрашиваю о душе, то ведь никак не заслуживаю ответа: «Что нам до того, что выше нас?», ибо хочу только знать, что такое мы.
Августин. Перечисли коротко, что ты желаешь услышать о душе.
– Что ты всё отсылаешь меня к человеческим мудрствованиям? – сказала Яна Илье. – Сам знаешь, они от лукавства и не всеобщи.
– Да.
Сей– час – они говорили вслух.
Стас (который всегда сей-час) начинал ненавидеть это вслух.
Еводий. Изволь: у меня это подготовлено долгими размышлениями. Я спрашиваю: откуда душа, какова она, сколь велика, зачем она дана телу, какой она становится, когда входит в тело, и какою – когда оставляет его?
Августин. Твой вопрос о том, откуда душа, я вынужден понимать в двояком смысле. Ведь мы можем спросить: откуда этот человек? и тогда, когда желаем знать, где его отчизна, и тогда, когда спрашиваем, из чего он состоит, из каких элементов и вещей. Что из этого ты желаешь знать, когда спрашиваешь то же о душе?
Еводий. И то и другое, но о чем следует знать прежде – предпочитаю оставить на твое усмотрение.
– Я рас-смотрю, – пообещал Стас.
– Мы знаем.
Они ответили – вслух и одновременно. Ибо сей-час – могли быть одно. Но. Не стали. Ибо вспомнилось им тоже – одно:
Сон царя Гильгамеша. Исток власти царей – над царями, исток власти богов – над богами: стало быть, всё сосредоточено в ней – так решались все проблемы морального выбора и всяческих этик на тысячелетия вперед и назад; но – для него (как царя над людьми) все это сиюминутное «здесь и сейчас» становилось исключительно делом частным и тоже сиюминутным.
То есть – именно личным: как и делом того не пробудившегося и неприкаянного в своих снах Адама: того, кто сейчас беспробудно спит под личиной героя.
Потому – царь сказал:
– Да, я так поступил и отдал тебе (Зверю) – всего лишь блудницу; ну а ежели я себе возжелаю (обратно) – той волшебной толики жизни, что – её принадлежность; но – неизмеримо любой её блуд превышает? Да какое там «ежели»; я (уже) – возжелал! Я её у тебя забираю.
Сам не ведал, что говорил (либо ведал; но – переступал): царский дар означает, что царь да’рует (как дыхание жизни вдыхает) часть своей царственности и навеки связует и себя, и того, кому дарят.
– Надеюсь, ты понял меня. Ты отдашь ее мне.
Энкиду показалось – исчезла у него под ногами плоская земля (ибо – выдернули из-под нее китов или какую-либо другую основу), и в возникшей вокруг пустоте (ибо основы – всюду: что вверху, то и внизу и по бокам, и впереди, и позади) на него неслышным камнепадом надвигается на него уже не царский, а божий смех.
Казалось бы – что общего у божьего смеха и божественных логосов? А что нет в мире – ничего, кроме них.
– Но сокрушать, быть может, города Способна и любовь моя! Хоть города – не горы! - Пел крестоносец, забираясь в норы, Где померещилась ему вода в его пустыне. Потом привиделось сошествие с ума - Как бы с горы! И он сошёл в долину. Была вокруг прекрасная сама Природа, для которой всё едино. Была внизу весна, и было дивно. Прекрасное вчера! Из всех отчизн Сберёг он эту! На глазах у всех Из чуда, именуемого жизнь, На волю отпустил он Божий смех. Смех над грехом-ха-ха, над святостью-ха-ха. Над вечною любовью-боже-мой, кочан капустный! Лист за листом снимать пустые потроха, Чтоб стало пусто наконец. Но вот не стало пусто.
Ибо – тело есть (словно бы) рубаха для души; а что же далее? Во что оденем тело? Что будем рвать на звёзды и гроши?
Своё настоящее завтра. Ибо (настоящая) – завтрашняя душа моя есть центр того круга, вокруг которого танцует (и об этом немного впереди) душа сегодняшняя: всеми своими хороводами, вещами, святыми и пророками, и (быть так очень может) богами и даже «своим» пониманием Отца.
Но (сейчас) – сам этот центр круга танцевал вокруг нее, вокруг блудницы Шамхат; тогда – Зверь шевельнулся в душе Энкиду и сказал его губами (и вместо него):
– Не отдам никогда.
Стас – не помнил. Но ему и не было нужды в такой памяти. Иначе он перестал бы пребывать в статичности и стал мучительно смертен (вместо своего мучительного бессмертия, о котором – впрочем – он пока что не ведал, см. Вечное Возвращение I)
Сказал тогда Гильгамеш:
– Ты не желаешь слушать царя, гость незваный? Ты помеха (то есть лишний) в царском моем бытии – вот причина тебя усмирить! И не так, как тебя воплотила блудница, но – по царски сойдясь в поединке! Царь – не ищет блудницу, но – блудница приходит к царю. Докажи, что ты – царь, и награду возьмет победитель.
– Победитель возьмет, – как эхом ответил (ибо эхо отразилось не только от толпы; но – и от земли и от неба!) ему Энкиду, и улыбкою Гильгамеш оценил лаконичность ответа и скинул он облачение царское, и осталось на нем лишь полотно вокруг бедер; тогда сбросил и Энкиду одеяния свои, что по дороге сюда раздобыл грабежом,
