художника, рисовавшего кровью. Его назвали дьявольским отродьем.
Люди избегали его, ругали, проклинали, а детям категорически запрещалось с ним разговаривать.
«Если посмотришь на его картины, то умрешь от потери крови».
Для всех он был проклятым безумным художником, чьи полотна, залитые красной кровью, изображали мучительную смерть.
Жаль, что никто из них никогда не смог увидеть правду.
Художник не выбирает свои краски: кто-то рождается с даром жизни и работает с весенними листьями и красочными цветами; а кто-то – с даром смерти, и ему суждено рисовать красным цветом.
Изолировав художника с даром смерти и вознеся художника с даром жизни, люди нарушили божественное равновесие, и на них обрушилось возмездие небес.
Человек, рисовавший кровью
Дерек
Я провалился в пропасть, где нет никаких ориентиров. Я не могу отличить голоса от реальности. Я не могу восстановить равновесие, которое я так долго удерживал, баланс, созданный моим напуганным разумом.
Охранник открывает дверь, тащит за собой человека с завязанными глазами, толкает на середину камеры и развязывает его ноги и руки.
– Что вы со мной делаете?
Он сдергивает повязку с глаз и трет их. Растерянно оглядывается вокруг, замечает меня, и его глаза округляются при виде крови, которая покрывает мои руки.
Охранник выходит и запирает за собой дверь.
Человек вскакивает на ноги и стучит кулаками по двери.
– Выпустите меня отсюда!
Он не представляет, что сейчас случится. Я подхожу, хватаю его за волосы и швыряю на пол. Его крики отскакивают от стен. Инстинкт, голод и гнев окутывают меня, пока я уродую ему лицо. Он взывает к моей жалости, но чем громче он кричит, тем больше мои руки пачкаются в крови. Наконец я останавливаюсь и вытираю футболкой пот со лба.
– Сильнее, Дерек. Я знаю, ты способен на большее… – сверху доносится голос Себастьяна.
Он знает, что я сдерживаюсь, он уже видел мою тьму и понимает, когда она выходит из-под контроля. Измученный мольбами валяющегося на полу человека, я поворачиваюсь к нему спиной.
И в этот момент моей слабости человек бросается на меня и бьет изо всех сил. В моей голове словно срабатывает переключатель. Мои руки сами собой сжимаются в кулаки и начинают мутузить его тело. Жестокость зовет меня, и я не могу сопротивляться. Звуки, запахи, кровь… все исчезает. Только стук моего сердца, которое переполняет мучительный гнев.
– Ты молодец, Дерек.
Я не чувствую боли в разбитых руках, усталости в мышцах, крови, которая брызжет мне в лицо, пропасти, в которую я падаю. Только звук жестокости, которая насыщает меня, окутывает словно саваном.
Охранники оттаскивают меня, как разъяренное животное. Держат меня за руки с двух сторон, прижимают к стене. Пот течет с моего лба, сердце колотится. Я хрипло дышу, в ужасе шарю глазами по камере в поисках опоры, которая сможет вывести меня из этого состояния транса. Мышцы горят, царапаю руки охранников, глубоко вонзая ногти в кожу, чтобы вырваться из их хватки. Я опускаю взгляд, и глаза широко распахиваются: на полу валяется человек с окровавленным лицом, которого я зверски избил. Дыхание застревает в горле, мышцы расслабляются, руки перестают сопротивляться. Я сжимаю губы. Мне трудно осознать свою вину, единственный способ это сделать – посмотреть на свои руки: дрожащие, окровавленные, поцарапанные.
Это был я.
Опять.
Больше всего меня пугает то, что мое тело снова жаждет насилия и крови. Я не знаю, как сдержать нездоровый инстинкт, который развращает мой разум.
Дверь камеры распахивается.
– Новый рекорд!
Входит Себастьян с двумя телохранителями, которые смотрят на меня с ужасом в глазах, словно я могу напасть на них в любой момент.
– Тебе понадобилось меньше времени, чем утром. Крепкий орешек попался, никак не хотел терять сознание. Конечно, сначала мне было немного скучно, но потом ты вошел во вкус. Настоящий ты – безумный зверь! – Он смеется, наслаждаясь происходящим.
Ему нравится смотреть, как я теряю контроль над собой, полностью подчиняясь его играм разума. Для него это наркотик – чувствовать свое превосходство, зная, что может управлять слабостями других людей.
Я вздыхаю.
– Мы закончили, так?
– Да, но…
Я отпихиваю стоящего передо мной охранника, поднимаю с пола свою куртку и бросаюсь к двери.
– Эй, ты куда? Мы думали устроить праздничный ужин, на этой неделе бизнес процветает благодаря тебе. Не представляешь, сколько семей теперь нас боятся и тут же выполняют наши приказы.
Я не слушаю его пустую болтовню. Он кайфует от того, что я сломался, что я потерял равновесие, которое удерживал все эти годы. Я выхожу из камеры, надеваю куртку, но не чувствую никакого холода. Сажусь на мотоцикл, стоящий рядом со складом, и еду в единственное место, где могу побыть один. Сердце все еще бьется как сумасшедшее, я весь в крови моей жертвы. Прислоняю мотоцикл к стене и быстро поднимаюсь на мост в самом заброшенном районе города. Ветер помогает мне выбраться из пропасти, в которую я провалился. Я залезаю на железные перила и сажусь на границе между твердой землей и водой.
– Опять ты?
Бездомный без удивления смотрит на меня: он уже знает, что меня связывает с этим местом. Он молча садится рядом со мной, словно ощущая всю токсичность моих мыслей. Он не обращает внимания на кровь на моем лице, на поцарапанные пальцы и разбитые губы. Игнорирует все признаки моего разрушения.
Он протягивает мне банку пива, алкоголь обжигает горло и стирает все голоса, все образы, которые жестоко терзают меня.
– Я знаю, какое бремя ты несешь. К сожалению, кто-то должен это делать…
Я молчу: пустота заставляет меня закрыть глаза. Боль, которую я раньше не чувствовал, щекочет мои руки и замораживает кости.
– Ты художник смерти, человек, который рисует кровь…
Я подношу ко рту банку и выпиваю ее одним глотком.
– Того человека тоже изгнали из общества… из-за этого он захотел умереть, – вспоминает он какую-то историю.
– Я не нашел бы покоя даже после смерти… У тебя еще есть? – я показываю на банку.
Он протягивает мне пакет, я достаю еще одну банку, выпиваю и ее, потом еще одну и еще. Но это не помогает мне заглушить мысли и воспоминания.
– Поэтому ты в тот день этого не сделал?
Этот человек был единственным свидетелем попытки психа, дошедшего до грани терпения, покончить с собственной болью. Я думал, что труп не может чувствовать человеческую боль. Поэтому у меня появилась идея подняться сюда и позволить ветру унести меня в место, где нет криков, нет крови, нет гнева.
– Да, именно поэтому.
