приговор: «придётся заплатить».
Она могла бы прожить намного дольше, сердце работало идеально. Вышла в магазин — она всегда была сластёной, особенно любила тёмный шоколад, а тёмного в тот день и не было. До магазина пять минут, и кто же знал, что под снегом чёрная полоса хорошо раскатанного льда. Пришла домой с головной болью, голова болела всю ночь, её рвало. Небольшое сотрясение, успокоил врач, его надо вылежать. А сердце хорошее, в её-то возрасте. «Небольшое сотрясение» оказалось обширным инсультом и повлекло за собой пустую комнатёнку, куда Алик старался не заходить.
Однако закуток опустел не сразу: сначала мать стала заговариваться. Были дни, когда Алик с Лерой пробовали вылущить зёрна разума из того, что она говорила. Чётко, мелодичным голосом она цитировала куски из фронтовых писем — и неожиданно спохватывалась: а курица? Надо же заранее, чтобы пропиталась… питалась… и чем только не питались, они не поверят, они ничего не знают. Они даже вшей вывести не сумеют, одеколона днём с огнём… с огнём шутки плохи: выпал уголёк — и нет отреза, а мама берегла на платье… в школьном платье, с одним саквояжем, ушла. Кабы не выпал уголёк, я бы заказала нарядное платье, зачем она в школьном да в школьном… это на Севастопольской, у маминой портнихи, но Севастополь бомбили, там не пройти, хотя до рынка рукой подать…
Алик напряжённо вслушивался, глядя матери в лицо, но хоть её глаза были широко открыты, она смотрела не на него, а — никуда. Вслушивайся не вслушивайся, толку никакого, хоть он переспрашивал, а потом уходил в раздражении на кухню курить. Она засыпала, но во сне продолжалась в её голове наглухо закрытая для него жизнь, прорывавшаяся стонами. Мать уходила туда, куда никому не было доступа, возвращалась в своё, неведомое для него прошлое.
Было легче, когда Лера оставляла их вдвоём. Одна чушь несёт, другая истеризует — нет, увольте. Он не боялся оставлять мать одну, когда надо было выскочить в магазин — спит, и пусть спит. Похватать с полок самое необходимое, не забыв и бухло для себя — и назад, одна она не вставала. Придя, с порога слышал то бурный монолог, то бормотание. Когда затихала, подбегал в страхе: дышит?.. Временами казалось, что он уловил что-то понятное в её путаных словах, но смысл ускользал, а проблески разума тускнели и гасли, прежде чем он успевал обрадоваться.
…на Севастопольскую можно пройти через Одессу, просто пересечь лиман и выйти к морю. Портниху зовут… Анна, что ли? Нет, её зовут… Это не её, это меня зовут! Мама зовёт. Я скоро, я сейчас, я только закажу портнихе блузочку… ну, блузочку шифоновую, папа прислал материал, а то что ж она, в школьном платье останется, как ушла? Мама! Я слышу, мама; подожди… у меня духовка тут и шифон, такой голубенький, помнишь?.. А к рису нужен шифон… или не шифон? Шифрон, от него рис пожелтеет…
Алик холодел. Он срывал пробку, наливал полстакана и выпивал одним духом. В эти три с небольшим месяца он был врачом, нянькой, сиделкой, сторожем — кем угодно, в зависимости от того, что матери требовалось в каждое пробуждение. Ничем не ширялся, даже про марихуану не думал — не нужно было ничего только постоянно быть на стрёме. Спал урывками, иногда задрёмывал в ногах на её топчанчике, вскидываясь при малейшем движении или стоне. Так он маленьким прибегал ночью к ней, сворачивался на широкой тахте, пока не засыпал. Он жил так, словно готовился к этому бдению заранее, давно. Пил только в первые дни, потом и эта потребность отпала. Вернулась, когда матери не стало.
…Сервиз вынуть, — вдруг вскидывалась она, — чтобы по-настоящему… Но что на стол поставить? — Глаза становились ясными. — Что на стол поставить, я спрашиваю? — Сварю пшёнки, — прикрывала глаза. — Пшёнка есть? — это к Алику, требовательно.
— Конечно, — заверял он. — Разве можно жить без пшёнки? Полный буфет пшёнки.
Что такое пшёнка?! Никогда в жизни не знал и не видел. И сервиза не было — то есть имелся когда-то, на старой квартире — той, что была перед новой, где они жили с папой, но что с ним стало, понятия не имел.
— Может, ты картошки пожаришь?
Картошки не хотел, хоть она жарила её гениально; хотел, чтоб она ожила, мечтал удержать проблеск здравого ума в распахнутых глазах при словах «пшёнка есть у нас?».
Она незаметно перестала есть, хотя сколько там съедала, ложку-полторы — и всё. Потом отворачивала голову. Перестала пить. В полусне приподнималась идти в туалет. И это скоро отпало. Алик просунул клеёнку под простыню, менял бельё — выполаскивал и стирал. Странно: не пьёт, а всё мокрое, словно жизнь идёт независимо от человека. Лера привезла врача. Просили поставить систему, что-то вколоть…
Эндогенное питание, необратимый процесс. Врач мельком глянул на часы, куда-то спешил, но Алику казалось — прикидывает, сколько ей осталось этого необратимого процесса.
Мама! Мама! — звала она всё чаще. Алик пипеткой вводил ей в рот воду по каплям, вода выливалась блестящей ниткой. Ночами вдруг оживал голос однообразными жалобами, что курицу не купить, а ведь она ждёт… И всё менее разборчивым становился голос, переходя в нечленораздельное бормотанье, но всё о той же мифической курице и маме, которая страстно ждёт эту курицу.
…и чёрта с два я расскажу тебе об этом, сестра. Ты не знала, как она жила — зачем тебе знать, как она умирала?!
Мать умерла раньше, чем его догнала темнота, за это отдельное спасибо. Всё равно кому — кто там отвечает за необратимые процессы? Кто даёт человеку здоровое сильное сердце — и отнимает разум, кто — бог, которого нет, или бессильная медицина? В его голову, трезвую или пьяную, нет-нет да и пробиралась мысль, что какая-то высшая милосердная сила распоряжается, когда отключить от жизни единственного родного человека. Но прежде эта сила тебя готовит к его уходу — готовит, меняя его, родного, постепенно лишая рассудка, привычных словечек, даже подсовывает вместо чёткой выразительной речи вялое, едва различимое бормотание. Та скрюченная старуха — не от слова ли рухлядь? — уже не была ни мамой, ни матерью, ни maman; она уходила, теряя себя, становясь неузнаваемой, чтобы тебе было не так больно, чтобы ты с каждым днём привыкал, что процесс необратим.
* * *
А в тот день, после ухода Влада, мать объясняла: «Ты задолжал товарищу… ладно, не товарищу — партнёру по бизнесу. Как честный человек, ты должен отдать ему деньги». Принципы, честность, честь… И вдруг:
— Алик,
