в воду канул, другой живет в городе, так опять операция у него, я тебе говорил. А Иван Степанович, что в заречье, тот вовсе без сыновей, у того, сам знаешь, одни девки. Своей же смелости нету, пуглив. Вот такие мы, неспособные постоять за себя, слабосильные.
— Так уж и!.. — буркнул Родька сердито.
— У одних поджилки трясутся, у других руки коротки, без когтей. Некому!
— Найдутся!
— Уж не ты ли? — хихикнул Матюха. — Это ж… хи-хи… не «цыганочку» под гармонь, не с Фроськой у вереи…
— Плохо ты меня знаешь! — Родька прошел в угол, где стоял невысокий верстак, над ним, в стенке, торчали, сунутые в щели закоптившихся бревен, ножи, шилья, напильники, и выдернул попавшийся под руку Степкин сапожный нож, поднял выше головы, мол, смотри в оба глаза, тюха-Матюха, и, когда тот подслеповато заморгал, черкнул лезвием ножа наискось по указательному пальцу левой руки. Рана получилась неглубокая, кровь выступила отдельными бисеринками, но Родька подавил палец, и с руки закапало на верстак. — Ясно?
— Ясно, — выпучил глаза, будто оробел от одного вида крови, Матюха. — Вот теперь ясно. Только что же ты делаешь, парень? — засуетился он около Родьки. — Долго ли подхватить какую заразу, надо присыпать золой. И завязать. Найдется, чем завязать?
— Есть Варькин платок. — Родька вытянул из кармана белый платок, меченный голубыми каемками, и обтер порезанный палец. Степкин нож тоже обтер и с размаха вонзил в стенку. Черенок, обтянутый кожей, заходил, вибрируя, вверх-вниз-вверх.
— Не сапожным ли ножом думаешь действовать, Родион?
— Нет.
— Я тоже думаю, нет. Да что у нас ничего не найдется, окромя железячки заточенной? Ружей, может быть, мало? Дроби, пороху нет?.. А ты знаешь его, — зашептал Матюха прерывисто, — наиглавного дьявола, что продает нас? Не знаешь? И что он еще может затеять, неведомо? Так слухай. Да пойди и закрой плотней двери… — Родька сбегал к дверям, накинул на петлю крючок. — Вбирай в оба уха… Да отойдем от окошка в куток.
То, что услышал Родион, его обожгло, как раскаленным железом: оказывается, и в газетах недавно писалось, что будет сплошная коллективизация, за нею вслед и раскулачивание. Был на той стороне Чулыма выселковский ТОЗ, была за Чулымом коммуна, теперь в каждой деревне появятся не коммуна, так ТОЗ, и все будет ихним. А нашего брата отправят в другие края.
Родька и верил Пентюхову и не верил, во всяком случае, сомневался. Что они с отцом не работают сами, только за счет Фросек и Степок одних и живут? Тоже трудятся, ночи не спят… Нет, не может этого быть!.. И опять думал: а хлеб-то выгребают из ям… А Матюха дышал луком в лицо и нашептывал:
— Оберут! Ох, не пожалеют, оберут, кто побогаче, до нитки, потом, голых, вытурят из домов! Если не вздеть на рогатину их наиглавного, дьявола…
— Да кто он у них?! — взорал Родька. — Сельсоветский наш председатель?
— А ты, Родюшка, покумекай, чтобы определить кто.
— Районщик-уполномоченный?
— Так он что, он приехал сюда, ему о ком-то сказали, он и… А есть человек, который районщикам говорит. И своей бедноте вшивой, наподобие Ветродуя, внушает, кого не сегодня, так завтра к ногтю.
«Председатель сельсовета, дальний родственник Фроськин! — загвоздил себе Родион. — Он рассылает окладные листы на налог, он дает предписания на хлеб в заготовку…»
— И он, наиглавный, — продолжал шепотом, сбиваясь на писк и воровато озираясь, Матюха, — бедноту собирает сегодня, будут решать окончательно, кого, стало быть, в порошок… Первого кого там, второго по счету, пятого и десятого… Завтра сам повезет займищенские бумаги на утверждение в район.
— Рано утром поедет? — еще точно не зная зачем, спросил Родион.
— На рассвете, чтобы к вечеру возвратиться. По дороге на выселок… Теперь снега полно, только наискось через падь да бугром через выселок и проедешь… — Пентюхов задышал тяжко, как при быстрой ходьбе. — Там самолучшее место…
«Ах, сволочь! — отшатнулся от него Родион. — Уже в полной уверенности, что пойду убивать!»
— На сельсоветской пегашке поедет, так что приметно. В сельсоветской дохе, пестрые рукава… Да что думать особо?! И что я тебя силком заставляю?! Да мне и разговаривать с тобой более некогда. — Матюха заторопился, одергивая доху. — Бежать скорее домой, вдруг тоже пришли и распродают…
Родька выпустил его из старой избы и снова закрылся на крючок. Что-то такое происходило с ним, он боялся выйти на свет, показаться людям: вдруг на свету они разглядят на нем или в нем что-то такое, что не должны видеть и знать. Боялся встретиться с Варькой, — и она разгадает его тайну. И выдаст, хотя он и муж ее и ни в чем покуда не виноват.
Так и сидел в темном углу, уже и поборов в себе страхи, а под конец и бездумно, пока не приехал из лесу с двумя возами еще веснодельных дров Степка, не забарабанил в дверь:
— Кто там сидит, черт возьми, открывай!
8
Не отсебятину нес двухголосый Матюха, собрание займищенской бедноты совместно с партячейкой вечером состоялось. Который раз уже судили-рядили, кто в Займище явно классовый враг, кого следует раскулачить и выслать. И с Пентюховым Матвеем Никаноровичем и с Царегородцевым Иваном Степановичем было ясно, а вот на семье Лиховых споткнулись.
Учитель, он же секретарь ячейки, Павел Петрович поперебирал пальцами пуговицы на темной толстовке и встал за столом, аккуратный и строгий, заговорил тихо, а получилось сразу-то, заглушил все голоса:
— Я думаю, товарищи беднота, не будем разжигать в себе страсти. Не надо! — Он повел так ладонью, будто отодвинул что-то от себя. — Зачем увлекаться словечками «вампир», «гидра», «эксплуататор безжалостный», довольно того, что — кулак.
— А ежели правда? — задиристый голос из потемок кутка.
— Что правда?
— Вампир!
— Да значение-то слова «вампир» — не вижу, кто там в кутке, — вам известно?
— А как же! «Царь-вампир из тебя тянет жилы, царь-вампир пьет народную кровь…»
— Так все-таки царь, — сдержанно усмехнулся Павел Петрович, — эксплуататор масштабом побольше. А тут, как ни вертите, крестьянин, займищенский мужик Аверьян Лихов. К середнякам его не причислишь, не такое хозяйство, но и с кулаками, как Пентюхов, не сравнишь. Тот служил у Колчака, а после гражданской все время держал батраков, не по одному.
— И у этого постоянно работники! — не сдавался крикливый.
— Кто, какие? Скажете, Степка?
— Он самый, хотя бы.
Стоявший возле окна председатель выселковского ТОЗа Василий Васильевич приподнял руку:
— А он дело говорит, мужики, и Аверьян без работников не живал.
— Я сам гнул на него спину, жал и косил!
— О сенокосе и жатве говорить не приходится, — продолжал Василий Васильевич спокойно, — началось страдное время, редкий в Займище
