в веселом настроении. Чаще брал аккордеон, и замполит опять стал говорить об участии в художественной самодеятельности, хотя и не начинал разговор с калорий.
Колька вспоминал Семушкина, и огорчению не было конца, когда в следующую встречу старшина поздоровался с ним сухо и больше не стал обращать внимания. А с каким нетерпением Колька ждал этой встречи!
Семушкин заговорил лишь часа через два:
— Что же ты не пришел на другой день? А я-то ждал его! Так, брат, моряки не делают.
Голос был сердитый, что очень удивило Кольку. Похоже было, Семушкин считал его чем-то обязанным себе, как будто они друзья.
И странное дело — Колька почувствовал себя виноватым. Даже покраснел.
— У нас теория была, — сказал он.
— А… Ну, извини тогда, — смягчился Семушкин. — А я думал, что ты забыл. Даже обиделся.
Много сказал бы Колька про то, что не забудет старшину, но тот, видимо, и без слов понял, когда глянул на взволнованное Колькино лицо. Он схватил Кольку в охапку, пощекотал и, поставив на землю, предложил:
— Идем цепь красить? Да расскажи-ка мне о себе.
…Слушая, старшина с любопытством поглядывал на Кольку, и тот ожидал, что, узнав о его сиротстве, он скажет: «Да, плохи твои дела, брат». Поэтому удивился, когда после слов о том, что друзей у Кольки нет и что все ребята задаются, особенно Мишка Лукьянов, потому что у него есть матросский костюм, Семушкин недовольно произнес:
— Это ты напрасно, брат, народ у вас хороший, друзей много можно найти.
И опять Кольке стало неловко, точно он обманул кого-то и его разоблачили. Про Настю рассказывать он уже не стал, потому что старшина посерьезнел. Наверное, он начал обдумывать какой-то важный служебный вопрос, водя кистью по звеньям цепи.
Время от времени старшина кричал: — Вирай! — наверху грохотал шпиль, и цепь приподнималась немного.
И вдруг Семушкин запел. Наверное, он уже обдумал важный служебный вопрос. Это была очень хорошая песня, про то, как воины-тихоокеанцы освобождали братскую Корею и с боем брали остров Сахалин. А потом Семушкин запел про то, как он бывал везде, пил кофе на Мартинике, курил в Стамбуле злые табаки. Эту песню Колька знал и стал подпевать. И за словами песни виделись ему берега незнакомой земли, сумчатые медведи и рыбы-цетродусы, которые ночью выходят на берег подышать свежим воздухом. Про них Колька недавно читал в «Пионерской правде».
— А правда, что на бутылочном дереве бутылки растут? — неожиданно для себя спросил он и тут же нахмурился, ожидая, что Семушкин захохочет. Сердце похолодело и вроде остановилось.
Семушкин улыбнулся.
— А как ты думаешь?
И оттого, что улыбка была не обидной, в груди у Кольки потеплело.
— Я думаю, что нет. А зачем оно тогда бутылочным называется?
— Потому, Коля, что ствол этого дерева похож на большую бутылку, которой в горлышко воткнули букет цветов. Ясно?
— Ясно!
— Вот хорошо. Давай тогда споем.
— Эх, аккордеона нет, — пожалел Колька.
— А ты, случаем, не играешь?
На утвердительный ответ Семушкин предложил сходить в кубрик и «утереть нос» некоторым мореходам, которые не умеют играть на аккордеоне.
— Совсем забраковали. Строй, говорят, неправильный. А инструмент новый. Идет? Как раз сейчас обеденный перерыв начнется.
Надо ли было упрашивать Кольку, когда от мысли, что он сегодня, сейчас же, может побывать на корабле, у него даже дух захватило!
В тесном матросском кубрике Колька чувствовал себя вначале как-то неловко. Ему казалось, что поглядывают на него с недоброжелательством, не то что на Мишку Лукьянова, которого старшина также захватил с собой. Кто-то отпустил несколько шуток по поводу лучшего друга старшины Семушкина, и все матросы дружно, точно по команде, засмеялись.
Но скоро он понял, что это просто веселые люди. К тому же для смеха была причина: когда Иванов подал фото, на котором Колька смешно улыбался из-под полей зюйдвестки, и с нее стекала вода, он и сам рассмеялся. А когда Семушкин подал новенький аккордеон, совсем освоился.
Все головы с любопытством повернулись к Кольке, обычно шумный кубрик притих. А Колька играл какой-то отрывок, слышанный по радио.
— Рабсодия-субсидия, — сказал Мишка, но никто не засмеялся.
Скоро Колька заиграл другое.
— Прощай, любимый город, уходим завтра в море, — запел Семушкин. Кто-то хорошо подхватил, и полилась матросская песня, рассказывая о грусти перед уходом от родных берегов, о любви к своей Родине и о многом-многом другом, не менее хорошем. Притихли даже самые непоседливые, а бачковые матросы, приготовляющие обед, старались осторожнее обращаться с посудой, чтобы она не гремела.
Когда песня кончилась, стали восхищаться, просили играть еще.
— Пригласить нужно гостей пообедать вначале, да заодно и самим это сделать, — сказал давно вошедший дежурный офицер. — Пятнадцать минут, как обед начался, и ни одна миска у вас не тронута.
— Заслушались, товарищ лейтенант, — оправдывались моряки, усаживаясь за стол.
Николая посадили на самое почетное место — рядом со старшиной кубрика, — словно был он именинник. Да он и в самом деле чувствовал себя именинником.
— Кто это тебя играть научил? — спросил Иванов, разливая по мискам суп.
— Отец.
— А где он сейчас?
Семушкин сердито глянул на матроса, ответил за Кольку:
— Мать и отца фашисты убили…
Стало тихо.
— И больше никого нет? — спросил кто-то.
Семушкин отрицательно покачал головой: нет.
— Есть, — сказал Колька.
— Как есть? — удивился Семушкин, — ты ничего не говорил.
— Есть, — упрямо повторил Колька. — Настя есть. Только она… она потерялась.
Кольке вспомнилась несмышленая Настя, подумалось, что ей, маленькой, пришлось пережить больше, чем ему, и что она, может быть, не знает, что у нее есть живой брат. Стало обидно, Колька угрюмо замолчал и нагнул голову, чтобы никто не видел, как он плачет.
— Погоди, погоди, — сказал Семушкин. — Расскажи-ка нам лучше о Насте.
— Что ж, надо найти Настю, — заявил Иванов, когда Колька, успокоившись, рассказал о маленькой белоголовой сестренке.
— Найти, найти, — заговорили матросы. — Написать в отдел розыска.
Им, видимо, нравилось, что они могут что-то сделать для Кольки.
— Семушкин ответственный.
— Идет.
Моряки из деликатности не стали больше говорить про Настю и, когда кончился обед, провели ребят но всему кораблю.
Правда, только по верхней палубе, потому что во внутренние помещения вход посторонним воспрещен, даже в том случае, если эти посторонние — лучшие друзья старшины Семушкина…
Но ребят это нисколько не обидело. Кольке сегодня все казалось возможным. Даже то, что он когда-нибудь станет моряком.
— Есть, товарищ старшина, поступить в вечернюю школу! — по-матросски ответил он на предложение Семушкина.
— Что ж. Девять футов чистой воды под киль и попутного ветра!
IV
…Кольке не было грустно в это утро. Он даже не рассердился, когда Мишка
