Лукьянов и еще два ученика хотели потянуть его за уши в честь четырнадцатилетия. Он просто убежал к себе в комнату, залез под койку и попросил Рыжика, решавшего задачи, чтобы не говорил, куда он спрятался.
— Ладно, не скажу, — пообещал Рыжик. Едва Колька успел убрать ноги, как в комнату ввалилась ватага ребят.
— Где он спрятался? — грозно спросил Мишка.
— Да правда же, не приходил он сюда, — оправдывался Рыжик.
— Как это не приходил. Я сам видел, что сюда забежал. Куда он мог деться?
«Вот недогадливые, — думал Колька, — окошко ведь открыто, и я мог через него выпрыгнуть».
— Ну-ка посмотрим под койкой…
— А, может, я в окошко выпрыгнул! — не выдержал Колька и тут же понял, что выдал себя… Пришлось подставлять свои уши. Зато Мишка подарил ему две книжки морских рассказов, а мастер — учебники для пятого и опять подмигнул, как в первую встречу.
…И, кажется, Колька в первый раз понял, что он виноват перед товарищами за то, что плохо о них думал, и перед старшими, которые, наверное, вовсе и не прикидываются добряками…
Линейка тоже показалась веселой. Распоряжался новый физорг, а здоровался с учениками не директор, как обычно, а замполит, тот самый, который любил говорить «так сказать, понимаешь».
Физорг распоряжался четко и уверенно, и замполиту захотелось походить на него.
— Так сказать, понимаешь, здравствуйте, товарищи учащиеся! — командирски пророкотал он…
— Здравия желаем, товарищ заместитель! — крикнули ученики, а кто-то добавил:
— Так сказать, понимаешь-не понимаю… — Все засмеялись. И замполит тоже.
И Кольке подумалось, что он напрасно отказался участвовать в выступлениях кружка художественной самодеятельности.
Моряки поздравили вполне по-взрослому, без шуток. Семушкин незаметно скрылся и скоро вернулся, неся под мышкой сверток.
— Это от моряков нашего кубрика, — сказал он.
Колька развернул.
В свертке оказалось не что иное, как матросский костюм, перешитый на его рост. Настоящий. С ремнем и бляхой и с якорьками на ленточке бескозырки. Словом, лучше того, какой частенько снился…
Николай знал, что надо что-то говорить в таких случаях, но от волнения говорить не мог. Он стоял, окруженный матросами, и счастливыми глазами глядел на всех. Потом он все-таки сказал, что все они ему, как братья, и что он их никогда не забудет.
Для верности Колька записал адрес корабля, так как понял, что ему теперь есть кому писать письма, есть с кем делиться и горем и радостью, просить советов в жизни, как и каждому человеку, имеющему товарищей, родных и друзей.
И, конечно, было понятно, что дело совсем не в подарке и даже не в том, что моряки обещали найти Настю, — еще неизвестно, найдется ли она.
И еще Лебедев понял, что Семушкин, когда они красили цепь, обдумывал не важный служебный вопрос, а думал о нем, Кольке. А это значит, что и он должен больше и лучше думать о других.
На другой день корабль уходил в море. На помосте у берега суетились моряки. Над бухтой, как перья на птичьем дворе, летали чайки. Высоко в небе белели облака, такие наверченные и мягкие с виду, что хотелось влезть на них и покувыркаться.
Семушкин подошел к Кольке.
— Ну, как — не забыл адрес?
— Запомнил.
— А бутылочное дерево?..
Семушкин вдруг подмигнул, точно им вдвоем было известно что-то навек скрытое от других. Так он всегда подмигивал Кольке.
— Помню…
— Тогда прощай.
Семушкин крепко, по-матросски, пожал Кольке руку и торопливо взбежал по сходням, совсем не по-матросски позабыв поприветствовать корабельный флаг.
— Девять футов чистой воды и попутного ветра… — Колька долго стоял на пирсе и глядел вслед эскадренному миноносцу до тех пор, пока тот не скрылся в жаркой дымке осеннего дня. Затем повернулся кругом и зашагал в город скорой походкой человека, которого ждут неотложные большие дела.
Владимир Кудрявцев
МАМА ВЫХОДИТ ЗАМУЖ
Солнечный свет скользнул в щель дровяного сарая и защекотал в лицо Алешку Приливина, съежившегося на самодельной кровати. Алешка пошевелился, стараясь уклониться от назойливого луча, и проснулся. Несколько секунд он лежал неподвижно, не решаясь расстаться с теплом постели.
Свежесть утра и неистовое чириканье воробьев на крыше сарая обещали отличную погоду и массу удовольствий, которые может дать жаркий июльский день. Настроение у Алешки было чудесное. Но его неожиданно испортил Оська Черданцев, знакомый мальчишка из второго подъезда. Стриженая Оськина голова просунулась в дверь и, шмыгнув носом, сказала:
— А-а, проснулся! По-здрав-ля-ю!
— С чем? — удивился Алешка.
— Хо! Будто не знает. С новым папашей! — голова подмигнула одним глазом и сморщилась в улыбке.
Алешка спрыгнул на землю и, стиснув кулаки, бросился к двери. Оськина голова благоразумно скрылась. Частый топот босых ног прозвучал по двору и смолк у подъезда.
Алешка медленно опустился на кровать.
Мама выходит замуж… Это он и без Оськи знает.
А ведь совсем недавно жизнь была такой простой и ясной!
…Мама поздно приходила с работы, выслушивала Алешкин отчет о дневных событиях и принималась за домашние-дела: варила ужин, чинила Алешкины штаны, пришивала пуговицы, гладила белье, мыла пол. Зимними вечерами они подолгу сидели на маленьком диванчике в спальне. Это было любимое мамино место. Мама держала в руках вышивку и негромко, точно размышляя вслух, рассказывала о папе. Алешка слушал ее и смотрел на папин портрет — простую фотографию в коричневой рамке, что стоит всегда на комоде в спальне. Папа сфотографирован в шлеме и кожаной куртке. Он был летчиком и погиб семь лет назад.
Сам Алешка хорошо помнил лишь день, о котором никогда не говорила мама, когда непривычно суровые люди несли по улицам гроб и играла печальная музыка. Но за долгие семь лет он услышал немало маминых рассказов о том, как встречали они папу после войны, как ездили к бабушке в далекую-далекую Сибирь, как покупали папе новую фетровую шляпу, как папа тушил лесной пожар в соседней области, как Алешка разрезал бритвой папин ремень, как в День воздушного флота они катались с папой на самолете, и о многом, многом другом.
Алешка хотел стать таким же сильным и смелым, как папа, чтобы тоже летать на самолете, и воевать с фашистами, и тушить лесные пожары, носить такие же шлем и куртку, как у папы. Недаром он каждое лето, не боясь одиночества и простуды, спит на улице, в дровяном сарае. И маму Алешка любит так же, как папа.
Уже давно Алешка научился улавливать в маминых рассказах тайную грусть, но все же он мог сказать, что жили они до
