плетеном стуле, молчит. Ее рука то и дело отводится в сторону, и в ней ярко поблескивает игла, волоча за собой тоненькую нить. Мама вышивает.
— Уф, жарко!.. — вздыхает Натка. — Когда купаешься — хорошо, а вылезешь из воды — снова жарко…
— Куда ты ходила купаться? — спрашивает мама, и игла замирает у нее в руке.
— На омут…
— Я же тебе тысячу раз говорила, просила, чтобы ты не купалась там.
Мама оборачивается. Глаза ее грустнеют и глядят укоризненно.
— Вон Оля всегда слушается маму и на омут никогда не ходит.
— Фи-и! — презрительно отдувает губы Натка. — Олька — первая трусиха. И Маша тоже. Они и в реке-то боятся купаться, а там воды по коленки.
— А ты знаешь, — стараясь говорить не волнуясь, продолжает мама, — что там каждое лето тонут люди. Каждое лето!..
— Ты и в прошлый раз так говорила. А Ленька говорит — это вранье. Ленька знает.
У мамы медленно и ярко краснеет лицо. Она поднимается со стула, смотрит куда-то за окно и говорит:
— Придет папа — все ему расскажу. Я больше не в силах терпеть.
— Мам, ты сердишься? — Натка вскакивает с дивана, подбегает к маме и прижимается щекой к маминой руке.
— Уйди от меня, противная! — говорит мама. — Нисколько не люблю.
А сама другой рукой перебирает соломенные волосы Натки.
— Мама, почему ты всегда сердишься на Леньку? — шепчет Натка и выжидающе глядит на маму снизу вверх. — Почему?..
— Во-первых, он бьет окна…
— Но, мама, это же не Ленька разбил, это мяч ударился в стекло.
— Во-вторых, он — грубиян…
— Что ты, мама!.. Он совсем не грубиян!
— Я знаю, Наташа. Он нагрубил Парасковье Андреевне.
— Да Парасковья Андреевна сама накричала на мальчишек. Говорит, не разрешу под окнами гонять мяч и пылить. А Ленькина команда должна играть с Пушкинской улицей. Он и не грубил ей, а сказал: «Вы, пожалуйста, не вмешивайтесь и не мешайте нам проводить встречу»…
— Он нехороший, Наташа, — настойчиво говорит мама, отводит глаза и прячет их от Натки.
— Хороший, он хороший, мама. — Натка трет кулачком глаза, и кулачок ее становится мокрым.
Она выбегает из дома, и солнечный мир опахивает ее в дверях запахами сухой листвы, теплой пыли, раскаленного кровельного железа.
Жарко пахнут перила лестницы. Натка идет в садик. Садится в тень от карагача и, щуря глаза, смотрит на небо, опушенное легкими перистыми облачками. Кажется Натке: дунешь — и полетит облачко над землей.
Она думает о том, почему мама не любит Леньку и не разрешает играть с ним. Натке непонятно, как это мама восхищается трусихой Олей и сердится на Леньку, который может с самой высокой скалы броситься в омут и вынырнуть на середине. Ленька научил Натку плавать, и теперь ей совсем не страшно купаться в омуте. Он обещал научить Натку прыгать со скалы.
Натка закрывает глаза, видит себя на гладком сером выступе над водой, и у нее сильнее стучит сердце. А солнце поднимается высоко, палит и палит, тень ускользает, и Натка ощущает на ногах прикосновение жгучих лучей.
— Наташа! — слышится голос мамы. — Наташа! Идем обедать! — Натка поднимается. Сонливо жмурится, разглядывая на руке вмятинки от стебельков — лежала, подмяв васильки.
За обеденным столом спиной к двери сидит папа — он пришел с работы пообедать. Натка садится к столу, вертит в руке ложку, пока мама наливает суп, потом громко роняет ложку на стол и быстро взглядывает на маму. Она и глаз не подняла. Натка осторожно откусывает от хлеба кусочек, смотрит на папу.
А папа отвечает ей многозначительным хитроватым взглядом, и по этому взгляду Натке становится ясно, что мама нажаловалась.
— Чем занималась? — спрашивает папа.
Натка тихо и подробно рассказывает обо всех своих делах, потом увлекается, отодвигает тарелку и гордо сообщает:
— А знаешь, пап, Ленька ни с одной девчонкой не дружит. А со мной дружит! Он звал сегодня на речку, обещал показать что-то интересное-интересное!..
— Сегодня ты никуда не пойдешь, — заявляет мама.
— Нет, почему же, пусть сходит, — говорит спокойно папа, — пусть отдохнет. Скоро уж в школу.
Мама не отвечает.
Выходя из комнаты, Натка слышит:
— Вот так, милый мой, и портятся дети.
Натка, чуть прикрыв дверь, останавливается.
— Ведь мальчишка-то добрый, — говорит папа.
— А чего его, доброго-то, по омутам носит. Играли б во дворе — слова б не сказала.
Папа отзывается рокочущим добродушным смехом.
Натка вдруг краснеет, словно поймав себя на чем-то нехорошем, и на цыпочках отбегает от двери.
* * *
Солнечными искорками брызжет поверхность реки, вихрится звонкая вода на ближнем перекате, а около самого берега по коленки в воде стоит Ленька, с приподнятым кверху носом, черный, как сковородка, и смеется. Натка топчется на песке, прикрывается ладонью от солнца.
— Зачем звал?..
— Сказать? — задорно выкрикивает Ленька. Взявшись за руки, они бегут к мосткам, которые упираются в противоположный берег, щедро поросший тальником. Ленька скрывается с головой в зарослях. Оттуда слышатся чвакающие звуки, кряхтенье, а через минуту темноволосая голова Леньки показывается поверх тальника чуть ли не на средине речки. Натка, спешно отводя в сторону талинки, идет к воде. Ей верится и не верится: Ленька — на плоту.
— Ленька! Это плот, да?.. Настоящий, да? — в восторге говорит Натка.
Ленька, отталкиваясь длинным деревянным шестом, направляет плот к берегу. И когда плот, заскрежетав гальками, упирается в берег, он кричит:
— Прыгай сюда!..
Натка закрывает глаза и прыгает. Ленька усаживает ее на мягкую, чуть влажную траву, настеленную на плоту.
— Поплывем, Натка!..
— Куда?
— Не знаю. Вниз по реке. Не бойся, Натка. Это здорово!
* * *
Плывут навстречу песчаные островки, прибрежные кусты, низко приникшие к воде. Неожиданно, вынырнув из-за поворота, сверкнут вдруг белые квадраты домиков; то медленно приближаются красные, синие, васильковые пятна — потом оказывается, что это косынки колхозниц, сметывающих сено в стога. Ребята зачарованно молчат. Только Натка иногда приглушенно вскрикнет, увидев причудливо нависшее облачко или необыкновенной яркости цветок на берегу, и в ответ ей тихим звоном отзовется, вода, омывающая плот.
— Кругом — никого. Одни мы с тобой. И не страшно, — говорит Ленька.
— Нисколечко.
— И отплыли мы далеко…
— Очень далеко… Давай обратно, Ленька.
— Струсила? — суживает глаза Ленька, и его худощавое коричнево-загорелое лицо покрывается густым румянцем.
— Нет, что ты!.. — смущается Натка. Она гонит прочь исподволь подступивший было страх, встряхивает головой.
И вдруг Натка видит — крайнее бревно, круглое, разбухшее, медленно отходит в сторону, образуя страшный и все увеличивающийся провал. И вода в этом провале темная, сердитая.
Натка закрывает глаза и трогает Леньку за плечо.
— Мне страшно…
— Сиди! — хрипловато приказывает Ленька, убирая ее руку с плеча. Вслед за этим раздается бухающий всплеск — Натку обрызгивает
