водой.
Когда Натка открывает глаза, Ленькина голова, взлохмаченная, мокрая, торчит из воды, а тонкие пальцы цепко лежат на краю плота. А вниз по воде скользит бревно, вслед торопится второе, тускло блестя мокрыми гладкими боками.
Натка сидит, боясь шелохнуться, и при мысли о том, что так вот может разбежаться весь плот, странный холодок передергивает ей плечи.
Она снова закрывает глаза. Мелькают мысли: вот когда едешь на телеге и закроешь глаза, то кажется — телега идет обратно. И сейчас кажется, что они плывут назад. Только не колеса тарахтят, а вода булькает и шлеп-шлеп по бревнам. Вдруг движение замедляется. Натка открывает глаза и видит, что они на мели, вода едва-едва доходит Леньке до пояса.
Страх исчезает мгновенно. Натка радостно вскрикивает и прыгает в воду. Платьице тотчас обхватывает ей ноги.
— Ты чего? — возмущенно кричит Ленька. — Боишься: не дотащу?
— Нет, — мотает головой Натка, — ты мокрый весь, а я немокрая была…
…Ленька остается закреплять плот, чтоб его не унесло течением, а Натка мчится к холмику, на который врассыпную взбегают цветы.
— Ящерица! — вдруг вскрикивает Натка.
Подходит Ленька, медленно переваливаясь на крепких ногах, снисходительно улыбается:
— Хочешь, поймаю?..
— Она спряталась где-то в камнях.
— Ничего-о…
Цепко и бесшумно ступая по шершавым камням, он уходит вверх по холму. Вот он остановился, замер, наклонившись над чем-то, потом, падая, протянул руку вперед и сжал пальцы в кулак.
— Поймал? — бросается к нему Натка. Ленька поднимается, незаметно потирает ушибленный локоть.
— Куда она уйдет? Во-о-т!..
Натка нежно смотрит на светлое клетчатое брюшко ящерицы, касается кончиком пальца спинки в коричнево-палевых пятнах.
— Это вот галстук, — показывает Натка на желтоватую с темными крапинками складку на шее ящерицы и смеется, довольная своей придумкой.
Ленька, сузив глаза, смотрит куда-то за реку, и он кажется Натке капитаном корабля, потерпевшего крушение. Конечно, капитан: только у капитанов могут быть черные, как у Леньки, глаза и такие желваки на скулах.
— Мне нисколько не страшно, — негромко говорит Натка.
А время идет. Натка вдруг с удивлением замечает, что солнце опустилось низко и отодвинулось за речку, окатив красными брызгами поверхность воды.
— Мне нисколько не страшно, — повторяет Натка негромко, — только вот… я мокрая… и хочется есть.
Ленька не отвечает и смущенно дергает себя за мочку уха.
— Поплывем обратно, — говорит он наконец.
— Да-а, обратно… Обратно плот не пойдет.
— Я поволоку его. Идем.
Ленька отвязывает плот, перекидывает через плечо мокрую разлохматившуюся веревку и, весь подавшись вперед, делает шаг, потом другой.
Плот не сдвинулся с места, а у Леньки по вискам ползут капельки пота. Натка смотрит на усталое, но исполненное решительного упорства лицо друга и бросается к Леньке. Вцепившись в мокрую скользкую веревку, она помогает ему. Обоим вдруг кажется, что плот пошел несравненно быстрей. Но почему так скоро слабеют руки и мелко-мелко дрожат ноги?
— Ничего не получается, — произносит Натка, прерывисто дыша.
— Получится! — упрямо говорит Ленька. Он стоит все так же с перекинутой через плечо веревкой, подавшись немного вперед, чтобы плот не отнесло течением.
* * *
По-над водой бродит свежесть. Она, прокравшись через кусты тальника, трогает ноги холодком. Натка ежится, обхватывает руками свои плечи.
— Холодно? — спрашивает Ленька. — Эх ты, а еще путешествовать собралась. Я могу сколько хочешь купаться — и ничего.
Натка недоверчиво смотрит на Леньку: хвастаешь? Нет, Ленька не будет хвастать, он все может.
— Ой, Ленька!.. Мама сердиться будет.
— Не будет, скажешь, — со мной была. Чего тебе со мной бояться?
— Да-а, скажешь… Она еще пуще рассердится.
— Верно, — вздыхает Ленька, — не любит меня твоя мама.
Он поворачивается к Натке. В темноте бледным смутным пятном круглеет ее лицо. Вздрагивают плечи. Ленька топчется на месте, потом делает к Натке шаг.
— Ладно, не реви… Плот оставим здесь. Я отведу тебя, а потом приду опять… Не реви.
Ленька скрывается в кустах. Только за ним затихает треск поднимаемых кустов, как Натке становится боязно.
— Ленька! — жалобно зовет Натка.
— Тут я, — раздается совсем рядом, и Ленька, выстукивая зубами дробь, подходит к Натке.
Как-то незаметно из-за серой тучки выплывает месяц. Вот он нырнул в воду, задрожал в темной глубине. И в том месте, где отразился месяц, поверхность воды заискрилась.
Ребята идут быстро. Только сейчас они вдруг вспомнили, что где-то за этой плотной завесой ночи есть уютные квартиры и что там, должно быть, не спят мамы и папы, сидят теперь в слезах и тревоге.
В неярком свете месяца все незнакомо, непонятно и страшно. А Ленька идет уверенно, как будто этим путем он ходил каждую ночь.
— Леня, а почему, когда стоишь — холодно, а когда идешь — тепло? — спрашивает Натка вприпрыжку догоняя друга.
— Потому что… Потому что… Отстань, не знаю я.
Натка искренне удивлена, что Ленька может чего-то не знать. Потом она объясняет грубоватый отказ Леньки тем, что сейчас ему некогда разговаривать.
Глаза почему-то начинают закрываться сами собой. Натка идет, держась за Леньку, и вдруг ей кажется, что она не идет, а снова плывет на плоту. Плот покачивается на воде, голова полнится туманом. И тут кто-то резко дергает Натку за руку. Вздрогнув, она открывает глаза. До слуха доносится голос Леньки, но что он говорит — не разобрать.
— Ты что, уснула? — наконец слышит она, — а-эх, ты!.. Смотри вон! Видишь?
Впереди во мгле дрожат, лукаво подмаргивают огоньки города. Сразу исчезает сонливая усталость, страх перед тайнами ночи, и ноги идут быстрее и легче.
Натка на цыпочках поднимается на крыльцо, берется за дверную ручку, и тут же навстречу ей бросается мама. Руки ее, обычно холодные, вялые, сейчас жарко и суетливо обхватывают Наткины плечи, трогают лицо, перебирают спутавшиеся волосы.
— Как же так, доченька, что же ты, а? Наташа!
В доме ярко горят лампочки. Вначале Натка долго щурится, потом глаза привыкают к свету, и она видит опухшее, красное от слез лицо мамы.
Приходит папа. Он, не говоря ни слова, опускается на стул, медленно проводит ладонью по лицу, словно сгоняет усталость.
Натка слушает тишину, охватившую дом, смотрит на заплаканную маму, на печальное, обострившееся лицо папы — большой, добрый, ведь тебе завтра рано вставать на работу, а ты не спишь! И ощущение собственной вины перед родными, лишающими себя ради нее отдыха и сна, становится невыносимым. Натка подбегает к папе, обвивает одной рукой его шею, другой — ловит мамину руку.
— Я никогда… Больше я никогда не буду… честное слово, папа… мама, ты слышишь? Честное слово!
— Дай нам с папой обещание, что не будешь бегать с этим мальчишкой, — говорит мама.
— Мама!..
А мама смотрит куда-то вниз, мама прячет глаза
