раз будет, Аркадий Сергеевич.
Как хочется Клаве вручить этому тихому, задавленному горем человеку письмо, которое он ждет так давно, сказать ему что-нибудь ласковое, одобряющее!
Восемь месяцев назад от него сбежала с каким-то заезжим франтом жена. А инженер никак не может смириться с этим, страдает, тоскует, ждет письма…
На душе у Клавы такое тягостное чувство, словно она тоже в чем-то виновата перед этим робким человеком. Она нерешительно дотрагивается до его руки и успокаивающе говорит:
— Может быть, в следующий раз принесу. Вы не огорчайтесь, Аркадий Сергеевич. Перемелется — мука будет. — И она ласково улыбается.
Хорошавин тоже улыбается, но улыбка у него получается грустная, страдальческая.
— И не печальтесь, — ласково продолжает Клава, — ведь она же плохая была, эта ваша жена. Забудьте вы ее, Аркадий Сергеевич. Не стоит она того, чтобы ее помнили.
— Сердцу не прикажешь, Клавочка, — грустно усмехаясь, говорит инженер. — Если бы я мог забыть!
— Сердцу не прикажешь, — как эхо, повторяет Клава.
Густые темные брови ее хмурятся. Молчаливая и грустная идет она дальше, но заботы трудового дня и встречи со знакомыми людьми отвлекают ее от невеселых дум. Вместе с домохозяйкой Парамоновой она радуется за дочь, которая получила на экзаменах в институте «пять», негодует вместе с бухгалтером Попковым, которому собес задержал пенсию, помогает старушке Ильичевой написать письмо в Москву.
Сколько хороших знакомых у Клавы на этой улице, и везде она — желанный гость. Конечно, если рассуждать по справедливости, в Клавиной сумке не только радостные вести. Бывают такие письма, от которых люди плачут навзрыд. Такова жизнь! Но ведь она с каждым днем становится лучше — значит, и хороших вестей больше.
Клава оглядывает фасады домов, ряды тополей у тротуара… На душе тяжело. Неужели с милыми, простыми людьми, что живут здесь, ей придется расстаться?
— А мне ничего нет сегодня, Клава? — слышит она совсем близко знакомый голос и вздрагивает, поднимая голову. Уже с минуту стоит она, задумавшись и не замечая ничего вокруг, у подъезда большого серого дома, а перед ней в дверях — токарь Николай Вершинин из пятой квартиры. На нем широкие матросские брюки и кожаная рабочая куртка. Сквозь расстегнутый ворот ее видна полосатая тельняшка — память о море, откуда он вернулся полгода назад.
Вершинин, как обычно, пришел с завода на обед и поджидает Клаву на улице, чтобы взять почту.
— Мне ничего нет? — повторяет токарь свой вопрос.
— Есть, — сухо отвечает Клава, протягивая ему кипу. — Газеты, бандероль из Москвы… Вот еще извещение на энциклопедию.
— А письма нет? — с надеждой спрашивает он.
— Нет.
— Экая досада, — недовольно хмурится он.
— До свидания, Николай Егорыч, — тихо говорит Клава.
— Опять вы меня по отчеству называете, Клавочка, — токарь заглядывает Клаве в лицо серыми большими глазами. — В чем я перед вами провинился?
— В чем же вы можете провиниться передо мной, Николай Егорыч? — грустно говорит Клава.
— Нет, вы на меня за что-то сердитесь.
— За что мне на вас сердиться, Николай Егорыч?..
И она идет дальше, чувствуя непреодолимое желание обернуться и еще раз взглянуть в серые большие глаза.
Ах, сердце, сердце… Глупое сердце девичье! Было время, когда оно билось ровно и спокойно, не ведая печали, не зная тревог. Токарь Николай Вершинин тогда тоже встречал Клаву у подъезда своего дома и, завидев ее, издали махал загорелой рукой и кричал, обнажая в улыбке белые ровные зубы.
— Работнику связи — персональный привет!
— Здравствуйте, Коля, — говорила Клава, радостно кивая ему, как хорошему знакомому.
Однажды, увидев Клаву в воскресный день на пруду, Николай взял лодку, и они до самого вечера бороздили спокойную гладь. Было тихо, безветренно. Солнце садилось за далекие горы, и на воде отражался красноватый свет заката.
Кто знает, какими путями приходит в сердце любовь. Когда Вершинин, помогая Клаве выбраться из лодки, протянул ей свою крепкую мускулистую руку и Клава оперлась о нее, сердце девушки дрогнуло и сладко замерло.
А потом… Потом Николай Вершинин уехал в Челябинск, на совещание передовиков производства. И когда он вернулся, на его имя вскоре пришло письмо — обыкновенный синий пакет, надписанный четким красивым почерком. Внизу стояло два слова: Надежда Головко.
Николай Вершинин так разволновался, увидев это письмо, что, схватив синий конверт, убежал к себе, даже не попрощавшись.
А Клава долго стояла возле дома, не в силах двинуться с места. Что-то оборвалось у нее в груди, и там, где только что была большая, ни с чем не сравнимая радость, образовалась такая же большая щемящая боль.
И с этого дня для Клавы Зеленцовой перестало светить солнце, прекратилось веселое щебетание птиц, весь мир погрузился в какую-то серую беспросветную мглу.
Второе письмо от Надежды Головко пришло через неделю. Николай Вершинин задержался в тот день на работе, и Клаве самой пришлось подниматься на третий этаж.
Стоя на лестничной площадке, она долго держала в руке синий конвертик, надписанный четким женским почерком…
И когда вышла на улицу, лицо у нее было такое измученное, что инженер Хорошавин, встретив ее, уверенно проговорил:
— А у вас что-то нехорошее случилось, Клава.
— С чего вы взяли, Аркадий Сергеевич? У меня все в порядке, — ответила она, с трудом пытаясь улыбнуться непослушными губами.
— Да уж меня не обманете, Клавочка, — грустно вздохнул он. — У кого свое горе есть, тот и чужое издалека видит.
И он долго смотрел ей вслед печальными глазами.
А письма в пятую квартиру приходили все чаще и чаще… Для Клавы было пыткой носить их в своей сумке. И она решила уйти на другой участок.
3
Прошла неделя, за ней — другая, а замены для Клавы не находилось.
Наконец, однажды старый начальник почты, подняв по обыкновению очки на лоб, сказал:
— Завтра будет тебе замена, Зеленцова. Ты не передумала еще?
— Нет, Иван Петрович, не передумала, — ответила Клава.
Притихшая и грустная шла она в тот день по своему участку, прощалась, со всем, что было ей дорого, к чему она так привыкла за эти три года. Сколько было исхожено ею вдоль и поперек по неширокой улице маленького уральского городка! Исхожено в летний зной и зимнюю стужу, в дождь и ветер, мороз и буран. Все это прошло. И как память об этом останется только грамота Обкома комсомола на стене Клавиной комнатки да щемящая тоска в Клавином сердце.
День выдался пасмурный. К полудню стал накрапывать крупный редкий дождь, но, видимо раздумав, перестал.
Еще издали Клава увидела знакомую плечистую фигуру. Николай стоял, прислонившись к решетчатой ограде возле своего дома.
Она остановилась перед ним, долго перебирала газеты, прежде чем вынула нужную пачку.
— Вам письмо нынче, — негромко
