сказала она, подавая синий пакетик.
— Спасибо, — он рассеянно взял письмо и, не глядя, сунул его в карман кожаной куртки.
Они стояли друг против друга, молча взглядывая друг другу в лицо и сейчас же отводя глаза в сторону.
— Прощайте, Николай Егорыч, — тихо сказала, наконец, Клава. — Письма вам будет носить другая… Не я.
— Как другая? — не понял он. — А вы? Вы что же? Уезжаете?
— Мне дают другой участок, — Клава вздохнула и, сделав судорожное движение (точно что-то проглотила с трудом), добавила еле слышно:
— Прощайте, Николай Егорыч. Будьте счастливы.
И резко повернувшись, она быстро пошла по улице, чувствуя, что Вершинин смотрит ей вслед.
— Клава, обождите — услышала она его голос. Вершинин догнал ее и пошел рядом.
— Клава… Постойте… Как же так? Как же мы теперь… встречаться будем?
— Никак, Николай Егорыч. К чему нам с вами встречаться?
— Клава! — Он оглянулся, схватил ее за руку и забормотал, краснея: — Клава, послушайте… Я так не могу. Ну, почему вы переменились ко мне? В чем я провинился? За что вы на меня сердитесь? Я так мечтал, что мы будем когда-нибудь вместе… На всю жизнь!
Клава разом остановилась, точно внезапно ударилась обо что-то, и повернула к нему побелевшее лицо. Губы ее мелко-мелко задрожали.
— Николай Егорыч, — с отчаянием заговорила она. — Не надо, Николай Егорыч. Не шутите этим… Идите… идите домой.
— Клава! — он хотел взять ее руку, но она быстро отдернула ее и прижала к груди.
— Как вы можете! — гневно выкрикнула она, вложив в голос все свое отчаяние и боль. — Ведь вам же письмо! От вашей Нади! Ступайте, читайте его скорее! — И, до боли закусив губу, чувствуя, Что еще секунда — и разрыдается, Клава побежала по улице.
Вершинин растерянно заморгал глазами, с минуту неподвижно стоял на одном месте, и наконец глупая, блаженная улыбка появилась на его лице. Он рванулся за девушкой. Догнал он Клаву, когда та входила в подъезд трехэтажного дома.
— Клава, Клавочка, — задыхаясь, начал он. — Так вы… Не может быть! Клава! — боясь, что она опять его перебьет, он торопился высказать все сразу. — Ведь Надежда Головко — это просто знакомая!.. Замужем она давно. Двое детей у нее! Токарем работает на тракторном. Мы на совещании познакомились. Новый метод обточки у них разрабатывали. Она и писала мне, чтобы я его у себя применил. Теперь понимаете? Клавочка!
Клава повернула к нему лицо, и такое измученное, счастливое было оно, что Николай Вершинин понял все.
Он схватил Клаву за руку и потащил на улицу, бормоча на ходу:
— Идемте… идемте ко мне сейчас же! Я вам все покажу. Все ее письма!
4
Было ясное солнечное утро. Старый начальник отделения связи подергал седой ус и сдвинул очки на лоб.
— Вот тебе замена, Зеленцова, — Он кивнул в сторону молоденькой курносой девушки. — Извини, долго ждать заставил. Не поймешь вас, нынешнюю молодежь! Все норовят на завод да в техникум. А кому прикажете почту разносить? Дяде? — Он тяжело вздохнул, и желтая кожа на его лбу собралась в крупные складки. — Беда с этими новенькими, — сердито проворчал он. — Участок центральный, ответственный, корреспонденции много. Пока привыкнет, ругани от адресатов не оберешься.
— Иван Петрович, — Клава сделала шаг вперед, и легкий румянец смущения заалел на ее щеках. — Иван Петрович, не будут адресаты ругаться. Я на старом месте остаюсь работать.
— Ты это серьезно?
— Да, — Клава кивнула головой и, увидев, как сердито зашевелились седые усы старика, подбежала к нему и обняла его сутулые плечи.
— Иван Петрович, родненький, вы не сердитесь… Так уж получилось. Я сейчас такая счастливая! Такая счастливая!
Она пригнулась к самому его уху, горячо и быстро зашептала что-то.
Старик снял очки. Морщинки на лбу его разгладились. Лицо прояснилось.
— Жених-то хороший? — спросил он, глядя Клаве в глава.
— Лучшего не сыскать в целом свете! — счастливо засмеялась Клава.
— Ну, тогда приду, непременно приду. — Старик водрузил очки на нос и замурлыкал «Конницу Буденного», что служило у него признаком самого хорошего настроения.
Екатерина Михеева
ЛЕСНИЧИХА
Главный агроном Багарякской МТС Михаил Петрович Серебряков, когда приезжал в Огневское, всегда останавливался в лесной сторожке Карповых. С ними он познакомился два года назад, когда приехал в МТС, где работали оба сына лесника.
Дом лесника стоял на самом берегу озера Большой Куяш. Тихое, спокойное, поросшее по берегам камышом, оно очень нравилось Серебрякову. А самое главное — в нем водилась рыба. И Михаил Петрович и Карпов — оба любили на зорьке посидеть с удочкой у воды.
Пожалуй, эта страсть больше всего сдружила их.
И сегодня Михаил Петрович остановился у Карповых. Приехал он уже вечером. После зноя июньского дня и беспрестанной ходьбы по участкам у Михаила Петровича невыносимо ныли ноги. Мягкий сенник, брошенный Христиной Кондратьевной прямо на чистый пол, сулил приятный отдых, и Серебряков лег тотчас после ужина.
Через открытое окно, защищенное от комаров сеткой, веяло ночной сыростью и еле уловимым запахом осоки. Где-то на том берегу грустно и монотонно тянула свое «сплю! сплю!» сова, по темному звездному небу плыла луна, круглая и желтая, как блин.
Спать не хотелось. Было приятно полежать, расслабив усталые мышцы, ощущать свежее прохладное дыхание озера и думать о жене и Кирюшке, которые должны были в августе приехать к нему на целый месяц.
Внезапно скрипнула дверь, и в щель просунулась голова Тихона Саввича.
— Спишь, Петрович? — тихонько окликнул он.
— Нет, нет! Заходите. — Серебряков любил побеседовать с Карповым: старик хорошо знал жизнь и умел о ней рассказывать.
Осторожно постукивая деревяшками, Тихон Саввич подполз к сеннику и, отогнув простынь, примостился с краю.
— Ночь-то какая, благодать! И комарья мало. — Он зашелестел бумагой, свертывая цигарку. Серебрякова обдало крепким запахом самосада. — Ну, что твоя Наталья Васильевна пишет? Видать, и на эту зиму не приедет, а работки бы ей в новой больнице хоть отбавляй.
— Нет, не приедет. — Серебряков невольно вздохнул. Вспомнив лицо Наташи, ее серые ласковые глаза, он грустно пошутил: — В пору разойтись! Вроде бы женат, вроде бы нет.
Выпустив густую струю дыма, Тихон Саввич неодобрительно качнул головой:
— Уж больно вы, молодежь, кидаетесь этим словом. Как что — так и развод. Намедни пришел ко мне Ванька Степанов, сапоги чинить принес. Разговорились. Жениться собирается. Я и спроси: «Невеста-то хороша ли?» А он, брандахлыст, отвечает: «Бог ее знает, на ней не написано. Поживем — увидим. Если что — и разойтись недолго». — Тихон Саввич даже заерзал от негодования. — Был бы мой, я бы
