кто. Глаза большие, печальные.
— Зачем ссоры ищешь, Тихон? Я давно все вижу, да молчу. Ждала — одумаешься. Разлюбил — честно скажи, а зря себя винить не позволю. Если что… и по-хорошему разойтись можно.
— Ах так! — кинулся я на нее, точно с цепи сорвался. — Ну, и катись к черту из моего дома!
— Смотри, тебе виднее, где твое счастье. — Стоит она, бледная, гордая, одни губы чуть дрожат. — А домом не попрекай, не за него замуж шла, за тебя. — И стала собирать свои вещи. Мать моя, покойница, как закричит на меня:
— Одумайся! Видать, ослеп ты от учености. На кого кого меняешь? Ведь у Зинаиды одна вывеска, а под ней пусто. Неужто не видишь, что она за каждые штаны цепляется.
А я и слушать не желаю.
— Вы, мамаша, меж нас не встревайте. Знаю, что делаю.
— Спасибо, сынок, на добром слове, но в таком разе и я уйду.
— Ваше дело, — говорю, — а мне жить не мешайте.
Ушли они, даже утра не дождались… А на улице вьюга, мороз. Стало мне от этого не по себе, а сам себя оправдать стараюсь.
Через несколько дней Зинаида переехала ко мне. О Христине да матери я даже и не поинтересовался — как они будут, куда пойдут.
Неделя, поди, минула. Прихожу после работы домой — Зинаиды нет, печь не топлена, в хлеву корова голодная мычит.
Я — к соседям. Нет моей благоверной. Я — в клуб, и там нет. Не знаю, куда податься. Вернулся. Корову накормил, затопил печь, сварил картошки. Поужинал, жду.
В двенадцать часов является моя краля — веселая, Щеки так и горят, а на кудрях снег растаял, будто роса. Скинула платок, шубейку на крюк повесила — и плюх ко мне на колени. Сама смеется, волосы мои на палец накручивает да целует. Вся злость моя тут на нее прошла, только и молвил:
— Где была? Неужто сперва корову не могла накормить?
Зинаида в слезы:
— Тебе корова дороже жены! Уморить меня хочешь. Не для того замуж шла, чтоб навоз возить. Равноправие теперь. Ты ценить должен, что я за тебя пошла, а у меня даже платья хорошего нет. Уйду, завтра же уйду!
Испугался я и не то что корову продать согласился — на другой же день с соседкой договорился, чтоб она нам дом обиходила.
С тех пор зажили мы, вроде бы, ничего. На деньги, что за корову выручили, Зинаида где-то себе большое зеркало купила да ковер какой-то облезлый. Целые дни сидит, бывало, на нем: либо книжки любовные читает, либо роль учит. А вечером кудри навьет, подфорсится — и в клуб. Я серчал, да молчал — боялся, уйдет.
Как-то уж летом гляжу — на моей супруге новое платье: видно, что дорогое и покрой городской. Знаю, нет у нас денег таких.
— У кого заняла? Когда купила? — спрашиваю.
Она как расхохочется мне в лицо:
— Дурак ты, Тиша. Не то бы у нас еще было, если бы умел своим положением пользоваться. Это мне Пыхтин подарил за то, что ты ему рекомендацию в комсомол дал.
Я тогда хоть и дураком был, а нутро мое честным осталось, и таких дел за мной не водилось. Рекомендацию Сашке я дал по простоте, за друга считал, не разглядел вовремя. Не стерпел я слов Зинаидиных и избил ее, а платье велел назад отдать.
Вечером уехал я на два дня в район. Неспокойно на душе: стыдно, что жену беременную избил. Зинаида уж пятый месяц дохаживала. Не вытерпел, вернулся домой на день раньше. Приехал ночью, перелез через забор, чтоб ее не будить. Гляжу: сквозь ставень свет пробивается.
«Не спит, — думаю, — небось, плачет, ждет меня: молода еще и родных никого нет». Так мне ее стало жалко, и будто кто меня к окну подтолкнул. Осторожно открыл створку, взглянул и обомлел: на столе полное угощение, а рядом с Зинаидой Сашка Пыхтин сидит и целует ее. Смеются оба.
Такое во мне бешенство поднялось… Выстрелил в окно и ушел в контору ночевать, там и жить остался. Потом долго жалел, что не попал в них. Вспомнил Христиньку, мать, а не знаю, где их искать: куда ушли, никто не знает.
Как-то приехал в волость на собрание и встретил там из Огневского знакомого.
— Христина Кондратьевна у нас лесником работает. Твоя мать с ней живет, — говорит он мне.
— Как они там? — спрашиваю, а у самого внутри так и жжет.
— Ничего, сын у нее родился.
— Когда? — От неожиданности сердце во мне остановилось.
— Большой уж, месяцев восемь будет…
Всю ночь я не спал: считал, высчитывал, выходит — мой ребенок. Не стало мне покоя ни днем, ни ночью. Больно обидно, что Христина мне ничего не сказала. Мучился, мучился, не выдержал, пошел к ним. Сам знаешь, от Багаряка сюда десять верст, а и не заметил, как пробежал.
Подошел к сторожке, дверь отворена. Заглянул в избу — никого, только в зыбке мальчонка лежит, кулак сосет, гулькает чего-то по-своему. Бросился к нему, разглядываю: глаза у него темные, волосы светлые, из кольца в кольцо — ну, весь в меня! Такая у меня к ребенку нежность и любовь объявилась, хоть кричи. Хотел я его на руки взять, а он как заплачет. Наклонился я над ним, дыхнуть не смею, глупость свою проклинаю. Слышу, в сенцах ведро громыхнуло, обернулся — в дверях Христина стоит. Лицо белее снега, руками так вцепилась в косяк, что ногти посинели.
— Зачем пришел? Мамаши дома нет. — Голос глухой, а говорит спокойно.
Кинулся я к ней, прощенья прошу, а она словно каменная. Одни глаза живые, вижу по ним, что любит меня по-прежнему. Стоит она передо мной, как камышинка, качается, такая родная, а недоступная. Упал я на колени, прошу ее:
— Дите пожалей, ну, ошибся я.
— Встань, бог тебе простит. Дите жалеть нечего, не твое оно, — говорит, а по щекам ползут слезы, крупные, словно град. — Ступай к жене, живи по-семейному и мне не мешай.
Меня ее слова будто кипятком ошпарили. Иду обратно и опять считаю, высчитываю — выходит, мой мальчонка, да и сердце правду чует. И радостно мне, что сын есть, и горько, что потерял я свое счастье. Всю обратную дорогу раздумывал я над своим житьем-бытьем. В Багаряк возвращаться сил нет, хоть Зинаида с Федькой оттуда и уехали. Христина не примет, пока в любви моей не уверится, пока не докажу ей, что я человеком могу стать.
Приехал в райком и рассказал все по чистой совести. Они и сами хотели меня вызвать, дошел до них слух о моем распрекрасном поведении. Ну,
