ему, сукину сыну, штаны за такие слова спустил. Жену по себе брать надо. А выбрал — береги, с ней жизнь жить.
— Ну, а если не живется, тогда как? — решил подзадорить старика агроном.
— Как, как? Не живется!? — вспылил Тихон Саввич. — А ты человек, вот и сделай, чтоб жилось. Ведь по любви сходитесь. Уступать надо друг другу. Жена тебе не рукавица: износил — новую купил, — заключил он в сердцах и продолжал более миролюбиво: — Я и сам, прежде чем до этого дошел, дров наломал — страсть и сказать сколько. Эх, Петрович!
Старик замолчал, задумчиво попыхивая цигаркой. Его темные, обычно с лукавинкой глаза стали строгими и, казалось, устремились куда-то далеко-далеко.
Серебряков выжидательно молчал, боясь спугнуть начатый разговор. Ни сам Карпов, ни его жена, Христина Кондратьевна, никогда не вспоминали прошлого. А на попытку агронома расспросить о нем, Тихон Саввич лишь уклончиво улыбался:
— Счастье, Петрович у каждого свое. Одно скажу — моей Христиньке цены нет.
Христина Кондратьевна заправляла всем домашним и лесным хозяйством.
Высокая, худая, она ходила по избе легко, бесшумно, как привыкла ходить по лесу. Ее темные жилистые руки работали скоро и проворно. Трудно было точно определить ее возраст: иногда она казалась еще молодой, а иногда много пережившей пожилой женщиной. Ее голову с жидкими седеющими волосами всегда прикрывал белоснежный платок, еще более оттеняя строгость спокойного лица. Христина Кондратьевна говорила мало, но слова ее были точные, веские, словно пульки, бьющие в цель. Поэтому многие считали лесничиху гордой и побаивались ее проницательных серых глаз.
Ежедневно ранним утром и вечером в любую погоду она отправлялась в обход своего лесного хозяйства, где знала каждый куст, каждое дерево, каждое птичье гнездо. Ходила Христина Кондратьевна всегда одна, прихватив толстую дубовую палку.
Все в сторожке: добела выскобленные полы и крашеные лавки, рушники над рамками с фотографиями и кисейные занавески на окнах — навсегда впитало в себя запах леса и болот, запах трав, которые летом собирала хозяйка. И когда Серебряков вспоминал Карповых, то прежде всего вспоминал этот тонкий нежный запах.
Часто, наблюдая за Тихоном Саввичем, который передвигался за женой на самодельной тележке и, стараясь угадать каждое желание Христины Кондратьевны, не спускал с нее влюбленных глаз, Серебряков задумывался: как сумели сберечь и пронести через всю, видимо, нелегкую жизнь свою любовь эти два человека, столь разные по характеру?
— Мы ведь с Христинькой бок о бок росли, — задумчиво начал старик, — кажется, знали друг друга, как свои пять пальцев. Исполнилось нам по девятнадцать годков — свадьбу сыграли. Сошлись мы по любви, и родня у нас была в равном достатке. У меня мать — старуха, у нее отец — вдовец. Он хворый был, вскорости после нашей свадьбы и помер.
Христина была высокая, стройная, как сосенка в бору, и с лица ничего — приятная, а главное — характером спокойная да уживчивая. Мать моя души в ней не чаяла. Где весело, где горько — все у нас было вместе. В бедняцком хозяйстве забот много: и лен выпрясть, и холсты соткать, и скотину обиходить, там, глядишь, страда придет. Я в поле — и жена со мной, я по дрова — и она тут же. Всегда она была довольная, веселая. Бывало, ляжем спать и проговорим до третьих петухов. Всю свою нуждишку обсудим, мечтаем, как дальше жить.
— Землицы бы нам, Тиша, побольше. Вот тогда бы и избу новую поставили. — Это была самая главная ее мечта.
Правда, малоземелье нас заедало, да изба вся развалилась. Решил я счастье попытать: пошел в город на заработки. Поработал с полгода, тут и революция грянула, за ней гражданская. Ушел я в Красную Армию, там меня в партию приняли, ликбез прошел. В двадцать втором году послали меня на курсы политпросвета, и их закончил. Понаторел я немного среди хороших-то людей и возомнил о себе черт-те что. Был никто, а тут сразу культпропом в свой район послали, на комсомольскую работу. Опьянел я от свободы и власти. Заявился домой во френче, в крагах и кобуру на самое видное место прицепил. Я тогда революцию-то только телом принял, а не разумом: все думал, как лучше себя показать, а не работу на селе наладить. Первым делом выхлопотал себе дом в Багаряке и совсем с ума спятил. Стало мне все казаться не таким, как было: и не так-то Христина ходит, и неграмотная она, и красоты в ней настоящей нет. Доброму человеку наука впрок, а дураку вышла в бок.
Как на грех, в наше село библиотекаршу прислали — Зинаиду Чугункову. Девчонка красивая, бойкая, за словом в карман не полезет, на собраниях так и жарит учеными словечками, так и жарит. Сама все на меня поглядывает. Ну, совсем я разомлел. «Вот, — думаю, — мне пара: и красивая и грамотная».
Заблажил — и все. А Христина целый день по хозяйству хлопочет, грубости моей будто не замечает. Встанет чуть свет, варит, парит, чтоб мне к завтраку все свеженькое, горяченькое было. Она все от чистого сердца делала, а мне казалось, что с издевкой, напоказ: вот, мол, какая у тебя жена — цени. Мать моя когда, бывало, и скажет что, а она заступается:
— Устает он, мамаша. Сама управлюсь, чай, не семеро по лавкам.
А меня будто черт подзуживает: «Сама, поди, мамашу на разговор подбила, а теперь заступается».
Начала она к учительнице на занятия по вечерам бегать, я и это по-своему растолковал: «Нет, не выйдет. Не привяжешь ты меня к своей юбке, теперь другой закон».
В то время ко мне в дружки подсыпался один подкулачник Сашка Пыхтин (село-то наше с кулацким душком было). Парень он молодой, хитрый. Я ему нужен был, чтоб в комсомол пролезть. Заметил, бестия, мою слабинку и подделывается под нее.
— Чего ты с Христькой валандаешься. В лесу леса не нашел. Зинаида вон как по тебе сохнет.
От его слов я совсем ошалел. Хожу сам не свой, целые дни под видом работы около Зинки отираюсь. Однажды пришел я вечером в клуб, а Сашка мне и шепчет:
— Вчера вечером, когда из клуба шел, видел, как Федька Бобыль твою Христьку провожал. Ты за ней посматривай, не зря она к учительнице бегает.
Вижу — врет варнак, а уцепился за его слова, потому они мне на руку были. Только порог своей избы переступил — и начал:
— Я работаю день и ночь, а ты ходишь к учительнице амуры разводить, монашка проклятая. Уж людям глаза стыдно показать.
Поставила Христина тарелку со щами на стол и смотрит на меня с такой жалостью, будто я несмышленыш какой, будто обидел меня
