и продолжает:
— Если ты любишь нас — не играй с ним.
— Н-не буду, — шевелит Натка прыгающими губами. И слезы, которые она изо всех сил старалась удержать, вдруг брызжут из глаз.
* * *
Натка просыпается от стука. Она проворно садится на койке, смотрит на часы, висящие напротив — они показывают одиннадцать, — и удивляется, что могла так долго спать. Стучит ветер распахнутыми створками окна. В комнату влетает теплый запах пыли. Натка подбегает к окну. Напротив, над крышей трехэтажного дома, где живет Ленька, скучились облака, похожие на громадные грибы, пышные деревья, паруса невиданных кораблей.
Ветер несет над дорогой желтую пыль, то свивая ее в серые жгуты и увлекая куда-то далеко, то вдруг бросает в заборы. Сверху доносятся приглушенные, неторопливые раскаты грома. На подоконник падают несколько крупных, смешанных с пылью капель, и они разбиваются, как стеклянные. Ветер снова хлопает створками.
— Мама! — вдруг вскрикивает Натка.
По карнизу высокого дома напротив, цепляясь за щели в кирпичной стене, двигается маленькая тонкая фигурка в пузырящейся рубашке и закрывает ставни, которые сорвало с крючков ветром. В комнату быстро входит мама, останавливается за спиной дочери и кладет ей на плечо свою руку.
— Мама, — шепчет Натка, не оборачиваясь, — ой, мама… Пусть я тебе ничего вчера не говорила… А, мама? И ты тоже ни о чем не просила, хорошо?.. Он ничего не боится, мама. Он…
Мать долго и пристально смотрит на свою восьмилетнюю дочь, в характере которой открылась еще одна чудесная черта, и тихо говорит:
— Хорошо…
Леонид Сурин
КЛАВА
1
— Иван Петрович я к вам с просьбой… Дайте мне, пожалуйста, другой участок, — сказала Клава тихим голосом и опустила голову, словно ей вдруг стало тяжело держать длинные толстые косы.
Начальник отделения связи, сутулый, краснолицый старик лет шестидесяти, сдвинул очки на лоб и удивленно посмотрел на девушку:
— Ты это что, серьезно?
— Да, — Клава еще ниже опустила голову и принялась теребить край синей вязаной кофточки.
— Но почему? — удивился старик. — У тебя же лучший участок в городе: центральная улица, асфальт. В любую погоду можно ходить без галош.
— Все равно, Иван Петрович, переведите. Я согласна куда угодно. Не спрашивайте, пожалуйста! Так нужно! — быстро добавила она, и у нее задрожал подбородок.
Начальник водрузил очки на нос, потрогал седые усы и, повернувшись, долго смотрел в окно, за которым медленно кружился тополиный пух.
— Ну, что же, — в раздумье сказал он. — Вольному воля… Хорошо, Зеленцова. Переведу. Но я могу дать тебе только рабочий поселок. Это очень далеко. И туда грязно ходить.
— Я согласна, — быстро сказала Клава.
— И еще: придется тебе с неделю поработать на старом месте, пока подыщу замену.
— Хорошо, — Клава повернулась и быстро вышла, осторожно прикрыв за собою дверь.
Начальник проводил ее пристальным взглядом и покачал седой головой.
— Какая это муха укусила девку? — проворчал он себе под нос и зашелестел бумагами.
2
Жаркий летний полдень. Перекинув через плечо тяжелую кожаную сумку, до отказа набитую газетами и журналами, Клава привычным, давно знакомым путем идет по городской улице от дома к дому, от ворот к воротам. Низенькие старые домишки со ставнями и крохотными палисадниками чередуются с трехэтажными домами, выстроенными недавно. На большом пустыре за деревянным забором, как рука великана, торчит стрела подъемного крана. Все на этой улице близко, знакомо и дорого Клаве. Она знает улицу и всех ее обитателей так хорошо, как может знать лишь почтальон, проработавший на одном месте три года. Иногда Клаве даже начинает казаться, что не только люди, но и дома узнают ее и улыбаются ей своими окнами.
Вот справа, на углу — трехоконный деревянный домик старого учителя Федотова. Учитель, прямой, худощавый, в пенсне, иногда попадается Клаве на улице и при встрече всегда вежливо приподнимает шляпу. Клава подходит к воротам и просовывает в щель почту: сначала — «Правду», «Литературную газету», «Челябинский рабочий», потом — письма. А они бывают почти каждый день, Клава знает, что это пишут со всех концов страны ученики Федотова, радуется за старика и гордится им.
По соседству, у деревянного дома пенсионеров Ивановых, Клава видит возле ворот белый платок и передник самой хозяйки — Анны Ильиничны. Вцепившись натруженными руками в доски палисадника, точно боясь упасть, она смотрит на Клаву взглядом, полным тревоги и ожидания. Клава, на ходу доставая из сумки голубой конверт, издали машет им над головой и улыбается.
— Есть, Анна Ильинична, есть! — звонко кричит она.
Люди, которым Клава носит почту, охотно делятся с ней своими радостями и горем, и Клаве известно о них очень многое.
Знает она, что единственный сын Ивановых Василий — лейтенант, служит на границе. Недавно там был жестокий бой с бандой диверсантов, и Василий лежит сейчас в госпитале. Вот почему каждый день Анна Ильинична с тревогой поджидает Клаву у ворот: ждет вестей от сына.
И когда старушка трясущимися руками берет письмо и торопливо разрывает конверт, Клава старается успокоить ее:
— Вы не волнуйтесь, Анна Ильинична, теперь все страшное уже позади.
Старушка жадно впивается глазами в листок и вдруг, всхлипывая, припадает к Клавиному плечу.
— Анна Ильинична, родненькая, — пугается Клава. — Случилось что плохое? Да?
— Выздоравливает, Клавушка, — старушка улыбается сквозь слезы и вытирает передником мокрое морщинистое лицо. — Выздоравливает. Доктора ходить разрешили. В отпуск обещается приехать.
— Вот видите, — тоже радостно улыбается Клава. — Я говорила вам: все будет хорошо.
— Господи! — суетится старушка, всплескивая руками. — Радость-то какая! Да что я, старая? Клавонька, ты зайди к нам, я тебя чайком угощу, с вареньем! Зайди, милая.
Она берет Клаву за рукав и просительно заглядывает ей в глава.
— Ну, что вы, Анна Ильинична, какой сейчас чай? Спасибо, — улыбается Клава. — Меня ждут. Как-нибудь в другой раз.
— Ну, дай тебе господи жениха хорошего, — в простоте душевной говорит старушка. — Ты тогда на обратном пути заходи беспременно. Счастье-то какое! Идти старика обрадовать!
Миловидное лицо Клавы сияет, карие глаза ее светятся счастьем, точно это не Иванова, а она сама получила долгожданное письмо. Как приятно бывает приносить людям радость и счастье, и как горько и обидно Клаве, когда этого долгожданного счастья нет.
Вот и сейчас, едва перейдя дорогу, она уже видит возле дома энергосбыта унылую пришибленную фигуру инженера Хорошавина, тихого, немного странного человека.
Робкими глазами он заглядывает Клаве в лицо:
— А мне, Клава, ничего нет?
— Нет, — качает головой Клава и, видя, как на лице инженера появляется страдальческая улыбка, торопливо добавляет: — Может быть, в другой
