Валиханом. Но тогда они были зимою, а сейчас хотелось побывать летом. Сарьян готовился вступить в ряды партии, членом которой был отец, подпольные ячейки которой создавал в Уфе сам Ленин. Хотелось более подробно знать, хотелось глубже прочувствовать величие и размах ленинских дел, сердцем прикипеть к его идеям вечного рабочего братства пролетариев разных стран, чтобы потом утверждать это братство в общем партийном строю на нашей планете, строя своими руками новую жизнь. И не жалеть себя ради общего дела. Быть стойким и преданным. Уметь стоять до конца, бороться за победы.
Валихан повернулся к брату и повторил его слова:
— Так, значит, говоришь, что рабочему человеку, как и машине, заправка нужна? Заправиться можно и даже нужно. У меня для тебя специально одна вкусная штуковина приготовлена. Только сначала дай-ка мне Устав партии, вынь его из-под подушки.
Сарьян достал из-под подушки небольшую книжицу и протянул Валихану:
— Спрашивать будешь?
— Угадал. Для начала проверим заправку твоих мозгов, а потом и к желудку перейдем.
И Валихан без предисловий начал сыпать вопросы и насчет прав и обязанностей члена партии, и насчет решений партийных съездов, и даже истории коснулся, так что Сарьяну пришлось пораскинуть мозгами, чтобы правильно ответить.
— Что ж, знаешь неплохо в общем и целом, так сказать, — заключил Валихан. — Можно перейти и к другой заправке. Самовар закипел у хозяйки, свой разводить не будем, разживемся чайком. А вот и вкусная штуковина, любимая твоя.
Валихан достал из шкафа и поставил на стол чашку с творогом светло-коричневого цвета. У Сарьяна от радости расплылась улыбка во все лицо:
— Мой любимый кызыл эремсек! Где ж ты достал, а?
— Чудной ты, Сарьян. Думаешь, только в нашем ауле умеют готовить кызыл эремсек? Тут, в Уфе, делают красный творог повкуснее, чем дома.
— Вкуснее, чем мама, никто на свете не умеет!! — выпалил Сарьян, пробуя светло-коричневый творог.
— Ну как, есть можно? — спросил Валихан.
— Очень даже! Почти как мамин.
— То-то же!
И через час после завтрака, побритые и в выходных костюмах, братья вышли из дому.
2
Посещение ленинского музея, где, кажется, многое им было знакомо и давно врезалось в память, все равно оставило неизгладимое впечатление, и братья вышли из этого исторического здания с просветленными сердцами. И новыми глазами смотрели вокруг, на свою ставшую родной Уфу. Город менялся на их глазах. Рос и ширился. И это особенно было видно им сейчас, когда они прикоснулись к недавней истории. В ушах еще звучали слова пожилого экскурсовода, а в глаза светило солнце летнего дня, и оживали окружающие дома и улицы. Вспомнили, как им рассказывал о Старой Уфе в свое время дед Крайнов, а сейчас услышали из уст экскурсовода почти то же самое, и Сарьян с Валиханом стали внимательнее смотреть на город. На улице Ленина, против сквера Ленина, остановились. Дед Крайнов рассказывал, что здесь раньше стоял одноэтажный дом, где висела крикливая вывеска, написанная золотыми буквами: «Мастерская шляп мадам Фанни». А рядом теснились частные киоски, магазинчики, в которых шла бойкая торговля ремешками, пуговицами, платками, материей… Теперь этот район стал совсем иным. На месте частных торгашеских заведений почти на весь квартал поднялось строгое в своей красоте многоэтажное здание Башсоюза. А рядом, не уступая в величавой красоте, выросло здание главпочтамта. Да и все дома, если сравнивать их со старой фотографией, которую братья видели в музее, выросли, поднялись в небо, посолиднели после надстройки третьих и четвертых этажей. А гостиница «Башкирия»? А Дом правительства республики, поднявшийся на новой большой площади? А трамвайные линии, которые пролегли двумя маршрутами, соединяя дальние концы города?
Сарьян и Валихан незаметно двигались к центральному базару, чтобы купить мяса и сварить праздничный обед. На углу, за квартал до базара, с подводы продавали кумыс. Лошадь, не обращая внимание на шум улицы и голоса, нагнула голову и не спеша брала пухлыми губами свежее сено. На подводе, накрытый сеном, возвышался деревянный бочонок. Смуглолицый башкир в черной меховой оторочке, плотно сидевшей на бритой голове, приветливо улыбался покупателям. Одет он был в стеганый бешмет без рукавов, надетый поверх белой домотканой рубахи, в серых штанах, заправленных в поношенные чарыки, старинную обувку с суконными голенищами и кожаными передками. Голенища были подвязаны ниже колен к ногам тряпочными тесемками.
Продавцу было не более сорока, он выглядел молодцом. Узкие щегольские усики, черная бородка. Нос слегка приплющен. Глаза узкие, лукавые, с огоньком, а лицо круглое, без морщин, налитое, довольное. Он весело приговаривал, наполняя деревянные чашки белой чуть пенистой холодной влагой:
— Пейте кумыс! Ой да хороший кумыс! Ой да отменный кумыс! Подходи, народ! Кумыс пьем, долго живем и всегда молодые будем!
Валихан предложил, Сарьян не отказался.
— По одной чашке можно.
Выпили. Кумыс был и вправду отменный. Утолял жажду и приносил бодрость.
— Еще по одной? — спросил Сарьян.
— Можно. Кумыс — богатырский напиток.
— Молодому джигиту кумыс идет прямо в кровь, как мясо в тело, — продавец дружески улыбался, словно они давно были знакомы. — Лучше моего кумыса не ищите, пейте, копеек не жалейте!
Валихан, поднеся чашку к губам, остановился, как-то сразу нахмурился, помрачнел. Сарьян проследил взглядом в ту сторону, куда устремились глаза старшего брата. На противоположной стороне, где находился кинотеатр, по тротуару в толпе людей шел Хасанша. В сером костюме, завитые волосы черной копной на голове, озорно поблескивает в улыбке золотая коронка. Хасанша шел не один. Рядом с ним была молодая светловолосая женщина. В модном цветастом коротком платье, на стройных ногах туфли на высоких каблуках. Хасанша галантно держал спутницу под руку, что-то ей рассказывал, заглядывая преданно в глаза. Они дошли до угла и повернули к скверу.
Валихан проводил их взглядом, вздохнул. Потом залпом выпил чашку кумыса.
— Пошли, брат, домой.
Сарьян, расплатившись, поспешил за ним. Некоторое время шли молча. Сарьян пытался догадаться о причинах столь резкой перемены настроения брата. Чем ему не по душе Хасанша? Между ними, кажется, ничего не было. Это у меня с ним схлестнулись пути-дорожки жизни. А может быть, и не в Хасанше дело? Наверняка не в нем. В той беловолосой? Нет, Валихан ее, кажется, не знает. Брат бы рассказал о ней, хоть намекнул бы, если бы водил знакомство.
— Жаль Сайду, — глухо произнес Валихан.
Сарьян не разобрал сразу и переспросил:
— Кого жаль?
— Жаль Сайду, говорю, — повторил с откровенной грустью Валихан и тихо добавил: — Такая хорошая и кому досталась?
Сарьян с удивлением посмотрел на брата, словно видел его впервые. Как же он до этого сам не догадывался раньше? Валихан, оказывается, сердцем привязан к ней, к
