Е. ТИХМЕНЕВА — ученица 10-го класса, москвичка.
ИГОРЬ КУВШИНОВ ДВЕ НОВЕЛЛЫ ПРО ДЕТЕЙ
Автору — 27 лет. Студент Литинститута. После окончания техникума служил б армии, работал на заводе.
Атлет
Маленькая рука с трудом дотягивается до дверного замка и отпирает его. За дверью стоит красивый молодой парень в болке.
— Здравствуй, — говорит он Владику. — А Люда дома?
— Она пошла в магазин и, если вы Костя, просила подождать, — отвечает Владик, зачарованно глядя на бицепсы парня. — Садитесь.
— А ты что, старик, один дома сидишь? — спрашивает парень.
— А у меня братик народился. Мама в больнице. Папа к ней поехал. Ну, а Людка в магазине, — серьезно отвечает Владик, потом становится на носочки и, с восхищением поглаживая играющий бицепс парня, спрашивает: — Вы, наверное, витамины и рыбий жир обожаете?
— Какая наивность, старик, — говорит парень, взяв журнал со столика и перелистывая его. — Просто мужчина должен быть красивым, а об этом нужно заботиться.
— Как?
— Ну, это несложно, вот сходим с тобой в секцию тяжелой атлетики. Я тебе досконально все объясню, — отвечает Костя, подбрасывая на одной руке заливающегося от восторженного смеха Владика. — А пока комплекс на неделю, из десяти упражнений.
Повторяй за мной.
Задорно и напористо ребята занимались гимнастикой. Владик с обожанием следил за своим педагогом.
А когда Люда вернулась, оба они делали упражнение «мост». Парень моментально кинулся за Людой на кухню, сразу же забыв о Владике. Тот попытался встать, но только беспомощно грохнулся спиной об пол. А пока он отряхивался, Люда с Костей собрались уходить.
— А как же секция тяжёлой атлетики? — умоляюще спросил Владик.
— Не сегодня, старик. Билеты горят на «Соблазненную и покинутую».
— А комплекс? — хватаясь за штаны парня, чуть не плакал Владик. — Ты ведь только пять упражнений показал.
— Отстань, старик, — отмахиваясь, как от надоедливой мухи, сказал Костя. — А то вообще ничего показывать не буду.
— Владька, не скучай, — крикнула сестра уже от двери, — мы скоро вернемся!
Владик, расстроенный, слонялся по комнате, вздыхал и не находил себе места от обиды, когда раздался звонок в квартиру.
— А! — улыбнулся Владик, как старому знакомому, долговязому, худощавому парню, стоящему за дверью.
— Люда дома? — застенчиво спросил парень. — Люда? — сказал Владик. Лицо у него стало жёстким и насмешливым. — Люда с Костей в кино ушла.
— А когда вернется, не знаешь?
— Не дождёшься! Они наверняка до ночи гулять будут.
Подарок
— Мама, а что я папе подарю? — спрашивает маленькая девочка в беленьком легком платьице.
— Мы ему вместе подарим галстук, — отвечает женщина.
— Нет, я хочу сама подарить.
— Веронька, а что ж ты хочешь подарить?
— Игрушку красивую, — отвечает девочка и тянет мать к секции плюшевых игрушек.
— Ты придумаешь тоже, — говорит мать, равнодушно скользя взглядом по полкам. — Идем, у нас ещё много дел.
Вера внимательно оглядывает весь плюшевый зоопарк, задерживаясь на каждом звере. Вдруг руки её вцепляются в подол материнского платья, и она громко кричит:
— Ой, мамочка! Ой, смотри, лев какой! Давай папе купим!
— Не морочь мне голову, — отвечает мать, чуть дернув Веру за руку. — И не держи меня, мы опаздываем.
Мать направляется к выходу, а Вера, упираясь, но не выпуская из рук материнского платья, волочится за ней. И когда двери оказываются совсем близко, когда надежда потеряна, Вера начинает, захлебываясь, рыдать:
— Купи-и-и! Он и добрый и сильный! Купи-и-и!
— Ну, давай я тебе льва куплю! — вздохнув, соглашается мать и выбивает чек в полной уверенности, что делает подарок дочери.
Раннее солнечное утро. Проснувшись первой, Вера спрыгивает на пол, залезает под кровать и достает оттуда коробку. Вынув из неё льва, она на цыпочках идет в комнату родителей. И осторожно, чтобы не разбудить отца, кладет льва рядом с ним на подушку. Вернувшись обратно, Вера устраивается в постели и, улыбаясь, спокойно засыпает.
Зима. За окном валит снег. Вера с папой завтракают на кухне. Отец, посмотрев на часы, сокрушённо качает головой и, обжигаясь, допивает последний голоток кофе. В прихожей он натягивает шубу и целует на ходу дочку.
— Папа, а как же подарок Оле? Ведь у нее сегодня день рождения. Я не могу пойти туда с пустыми руками, — повторяет Вера уже где-то слышанную фразу.
— Я не знаю, что и делать, Верунь, — говорит отец, — у меня сегодня совсем нет времени.
— Но я же тебе давно говорила!
Папа оглядывает комнату в поисках выхода. Взгляд его натыкается на плюшевую игрушку.
— Ну, подари ей льва!
— Папа! — ошарашенно выдыхает Вера, и её глаза наполняются слезами.
*
Шумят ветра…
И через годы снова
Себя я вижу мальчиком в окне,
И папка мой,
Родной, бритоголовый,
В последний раз
Пилоткой машет мне.
Дворцовая площадь
Крылата
Дворцовая площадь
Весной
и средь зимнего дня…
С годами
суровей и проще
Глядит
Эта площадь
в меня.
Быть может,
ещё на Сенатской
Застыли каре,
как во сне,
И выход
на Мойку, 12,—
Как рана
сквозная
во мне.
Вот так я сваривал металл
Наш дом дощатый на колёсах
Катил пригорками Литвы,
И сыпал снег с кудлатых сосен,
Касалось небо головы.
От напряжекья ныли ноги.
Январь. Мороз. Пурги разбой.
И хоть убей — одни ожоги
И «швы» косые вразнобой.
Да сменщик мой басил сквозь стужу:
— Эй, ленинградец! Как дела?
Пойми — металл имеет душу.
Поймешь, считай—твоя взяла!
Ведь ты же питерской породы!
И я, чтоб доказать ему,
Стучал, как дятел, электродом
И сыпал заездами во тьму.
И вдруг… как будто солнце встало!
— Даёшь! — кричал я сам себе
И лихо вскидывал забрало,
Как рыцарь, сидя на трубе.
— Упрямый черт! — смеялись хлопцы,
И чуть позванивала сталь.
А через снег спешила к солнцу
Моя стальная магистраль.
Памяти Нади Рушевой
Как недолгий, но яркий фонарик,
Как зимою дыханье тепла,
Эта девочка — грустный очкарик —
Между нами однажды прошла.
Каждый штрих, словно ласточка детства,
Все по-пушкински — сразу ясней…
А потом с перехваченным сердцем
Я смотрел кинокадры о ней.
…Вот улыбка… Знакомые строфы…
Но я прутик забыть не могу.
Выводивший курчавый профиль
На веселом лицейском снегу.
В апреле
Апрельский город хорошеет,
И в нем, как давняя беда,
Быкам Дворцового по шею
Встает лиловая вода.
И город в дымке акварельной —
Не серый и не голубой —
Плывет куда-то по апрелю,
Сливаясь с небом и водой.
Иду апрельскою прохладой
Я мимо Клодтовых коней,
Сливаясь с Невским, с Ленинградом,
Сливаясь с Родиной моей. ↓
Молчанье Вечного огня.
Мне вечно славить эту дату —
Тогда, в победном сорок пятом,
Спасли от гибели меня.
Не помогло бы ничего:
Ни детские мои косицы,
Ни длинные мои ресницы,
Ни то, что пять лишь лет всего.
Брела бы с узелком в руке
В толпе, растерянной и бледной,
И на фашистском сапоге—
Мой удивленный взгляд последний…
А землю сотрясают войны
Уже который год подряд…
О, как хочу я быть достойна
Погибших за меня
солдат.
*
Горести мои переживая,
Бродит ночь чуть слышно, не дыша.
Маленькая, слабая, живая,
Я в огромный этот мир пришла.
Ветер надо мной качает сосны,
По ночам гудит транзистор мой.
Мир не безмятежен, в нем не просто.
Мир объят тревогою и тьмой.
Закрываюсь я в своей квартире,
Ухожу в далекие края.
Я ищу опору в этом мире.
Ищет мир спасенья у меня.
В лиловой осиновой чаще.
Где воздух прозрачен и чист,
Я пробовал на зуб горчащий
И жесткий осиновый лист.
О Родина, в рощице где-то
Вместило и горечь твою
И бодрую свежесть рассвета
Тревожное слово «люблю»…
В подмосковной роще
Мы с девочкой в роще гуляли.
Ей было четырнадцать лет.
В траве шелестели сандалии
И переплетали мой след.
Веселые желтые пятна
Сверкали на темной листве,
И дятел, одетый нарядно,
Стучал на сосновом стволе.
Как вдруг в этом ясном покое
У самой, казалось, земли
Услышали пенье такое.
Что тихо на зов побрели.
И замерли—в зыбком тумане
Фанерный скупой обелиск
Увидели вдруг на поляне
И грустный услышали свист.
Мы вздрогнули. За руку крепко
Она ухватила меня.
Цвела на могиле сурепка
В сиянье обычного дня.
На звездочке птичка сидела,
Невзрачная очень на вид,
Но как она… как она пела
Над тем, кто в могиле зарыт!..
В неярком сквозном перелеске
Слова на дощечке простой
Прочли мы: «Сержант Ковалевский,
Двадцатый — сорок второй».
И девочка вдруг задрожала,
Тревожно прижалась ко мне,
Как будто она горевала.
Как будто однажды и мне
Сурепки желтеющим дымом
Из глины пробиться к живым
И быть безвозвратно любимым,
Бессмертным солдатом твоим.
*
Охрани меня, удача,
От безрадостных забот.
От непрошеных подачек,
Незаслуженных щедрот.
От опеки неизбежной.
Бестолковой суеты,
От растраты дней небрежной,
От сердечной пустоты,
От холодного презренья
К людям добрым, к людям злым
И от ложного прозренья,
Что в душе подчас храним.
*
Люблю бродить в вечерней тишине
По улицам пустым, как коридоры,
Чтоб были ясно различимы мне
Далекие таинственные хоры:
Гудки машин и гул людской толпы;
Чтоб мог, сосредоточась, угадать я,
Где там, среди нее, мелькаешь ты,
Какое у тебя сегодня платье,
И как молчишь, и говоришь о чем.
Цветы себе какие покупаешь,
Как пожимаешь на вопрос плечом
И вслух афиши старые читаешь…
Коротко об авторах этих стихов.
М. ДАХИЕ 32 года. Он инженер, работает в Ленинградском оптико-механическом объединении.
