подошел и сел напротив, то рассмотрел, что человек, мужчина, не один: положив ему на плечо голову, спала или пыталась заснуть девушка.
Он сел к ним, чтобы попросить, если далеко едут, разбудить его на Заводской, но мужчина сидел не шевелясь, может, тоже спал. Конспекты за поясом давили под ребра, он осторожно вытянул их и положил рядом. Его сразу начало клонить в сон, он повздрагивал, повздрагивал и уже решил выйти, подождать еще, но мужчина вдруг спросил коротко и с долгого молчания хрипловато:
— Вечерник, что ли?
— Вечерник, — с готовностью ответил Толик.
— Достается?
— Достается, — с той же поспешной готовностью поговорить отозвался Толик.
В голосе соседа ему почудилось участие: горечь сегодняшней неудачи еще не перегорела в нем, он еще нуждался в утешении, в подтверждении, что все правильно, что не бегал бы в цех, сдал свою термодинамику — хуже было бы, червячок бы грыз.
— Сессия, — добавил Толик.
Но мужчина не собирался его выслушивать, он заговорил сам, быстро и визгливо:
— Да! Учимся, учимся, лучшие годы — на буквоедство! Другим — жизнь, а нам формулы, мы — мимо! А что потом? Ну что будет у тебя потом, ты думал?
Толик смотрел на него ошеломленно.
— Ты кем сейчас вкалываешь?
— Ну, сварщиком, — пробормотал он.
— Сто пятьдесят? Больше? А кончишь, сколько будешь иметь? Меньше. Я сам, я знаешь кто? Я нефтяник по образованию. Поишачил в разведке — э, брат! Подался в НИИ. Благодать, но — младший научный, сто десять рэ. И за это я уродовался пять лет? И ты карабкаешься за этим?
Толик молчал. Поворот был такой неожиданный, что его как будто парализовало.
— Я, конечно, устроился, — разглагольствовал тот. — Я устроился. Но ведь годы потеряны! Го-ды! Интеграл Фурье, формула Стокса! А другие с одной таблицей умножения вот как живут! Я сейчас в мебельном, там простая арифметика: десятка в день — две с половиной сотни в месяц. А директор — ффа! Вообще, уж если где зубриться, так это в торговом, и то!.. — видно чувствуя, что это как раз нелогично, махнул он рукой.
Толик молчал.
— А вечерники? Вы вообще еле живые! — передохнув, опять подал голос сосед. — Ты женат?
— Нет.
— И не женись, — уже без возбуждения, обмякнув, посоветовал тот. — Успеешь. Не женись лет до тридцати пяти, а то еще хуже будет.
— Почему еще хуже? — недобро нажимая на «еще хуже», наконец начал приходить в себя Толик.
— Женишься — узнаешь.
— Почему еще хуже, разве я тебе жаловался? — повторил Толик.
Сосед как будто почувствовал опасность.
— Да ладно, — миролюбиво сказал он. — Так же видно.
— Что тебе видно? — скандально повышая голос, наступал Толик. — Что ты можешь увидеть, такой, такой… — не находил он слова. Тут проснулась девушка и, ничего, конечно, не понимая, просто выставила руки вперед — защищала.
Это сдержало Толика, он замолчал. Сосед и девушка тоже молчали, но совсем проглотить все Толик не мог — очень его обидели, и, откинувшись на спинку скамьи, он тихо, как бы подводя черту, договорил:
— Тоже мне, увидел: еле живые… вякнешь еще — в окно выкину.
Тихий его голос, наверное, только подчеркнул серьезность угрозы, девушка вскочила и молча потянула за собой мужчину из вагона. Тот, не споря, удалялся за ней и пробормотал что-то только у самой двери. Толик расслышал: напьются, — подскочил и быстро пошел за ними.
На платформе он попал прямо на милиционера, от которого мужчина оттаскивал свою девушку. Она не шла и, увидев Толика, обрадовалась:
— Это он, товарищ милиционер, он!
— В чем дело, товарищ? — строго спросил Толика милиционер.
— Ольга, что за фокусы, кто тебя просит? — тянул свою девушку мужчина.
— Нет, нет, а почему мы все должны терпеть? — возмущалась та.
— Предъявите документы, — потребовал у Толика милиционер.
Он достал свой студенческий — милиционер отвернулся под фонарь.
— А они? — сказал Толик. — А его документы? Я ведь не пьяный.
Милиционер, старшина, был старый и спокойный.
— И ваши документы, — потребовал он.
— Но я к нему ничего не имею, — сказал мужчина.
— А я имею! — возразил Толик.
— Безобразие! — возмущалась девушка.
— Предъявите документы, гражданин, — терпеливо повторил старшина.
Мужчина достал паспорт, и пока старшина листал его, Толик через голову старшины смотрел тоже. Он прочитал фамилию — Лептаев или Лентаев, Виктор Борисович, — а там, где прописка и отметки о работе, ничего не разобрал, но сказал: «Понятно», и мужчина покосился на него.
— Что же вы не поделили? — укоризненно спросил, старшина. — Интеллигентные, кажется, люди.
— Я уже заявлял, — я к нему ничего не имею, — смирно повторил мужчина.
Старшина повернулся к Толику:
— А вы чего это взялись ночью отношения выяснять?
— Нельзя? — сказал Толик. — Ну, ладно, отложим. До первой встречи.
Старшина посмотрел на него внимательно, но не придрался, не стал уточнять, что это еще такое — угроза?
— Интеллигентные люди, — вздохнул он, отдавая им документы. — Прошу в вагоны, а то останетесь. Советую в разные.
— Можно и в разные, — согласился Толик. — Ну, привет, краснодеревщик!
Он вернулся в тот же вагон. В вагоне горел свет и от включенных моторов мелко дрожали скамейки. Он уселся на свое старое место, вытянул ноги, прислонился затылком к раме окна и улыбнулся удовлетворенно, вспомнив испуганную физиономию того типа, я особенно когда он через голову милиционера рассматривал его паспорт.
Спать ему расхотелось, всю дорогу он планировал: с термодинамикой, с отпуском, с обучением сварке Бориса Чистякова — и чуть не проскочил свою Заводскую.
Александр Севостьянов
БУДЕТ ЗИМА
Сегодня ему снилось, будто тешет он бревно под матку: ровно надо тесать, но топор словно сам в сторону забирает. Пытается он выровнять протес, но топор еще глубже в бревно врубается. Ничего он на может сделать, а кругом мужики стоят — лица вроде знакомые, а где их видел, на помнит. Смотрят мужики, смеются: «Ты что, Артамоныч, пропеллер делаешь?»
Проснулся Артамоныч, подумал: «Умру я, видать, сегодня. Пойду хоть на солнышке последний разок погреюсь».
Вот уже месяц, как старуха его домой умирать забрала. Как сказали ей доктора, что не жилец Артамоныч на белом свете больше, раскричалась старуха:
— Выписывайте его скорей. Он и так всю жизнь в семье не жил, кобель беспутный, так пусть хоть помрет-то дома…
И правда, повидал Артамоныч белый свет.
Последний раз, когда ему уже под семьдесят было, в Сибирь с младшим сыном подались. На стройку. Сын по договору поехал, а Артамоныча не взяли. «Ты, — говорят, — старик, еще комсомольскую путевку попроси. Жил бы себе пенсионером, фрукты-овощи выращивал…»
И пришлось Артамонычу за свои деньги билет купить.
Старуха ругалась: «Куда же тебя несет, черта старого? Ведь у тебя
