первый, но все же укрытие, и опасался обстрела не со стороны немчика, старательно погонявшего битюга, — немцев, ехавших сзади: их легковая машина — черный приземистый «бенц» — уже взбегала на мост. Но нет, кажется, не заметили. Раз едут с закрытыми дверцами, не сбавляя и не увеличивая скорость, стало быть, не заметили. А ехали, видел сквозь листву Родион, два человека, оба на переднем сиденье: шофер в пилоточке набок и пассажир в фуражке с большой тульей; заднее сиденье завалено багажом. «Сволочи, разъезжают как у себя дома!» — подумал Родион и, когда машина проскочила мимо куста, высунулся из-за веток по грудь, поднял автомат. Толком это оружие Лихов не знал, со стороны видел, а в руках держал первый раз, и спусковой крючок нажал без уверенности, что произойдет выстрел; а трофейный автомат застрекотал, да так четко и энергично, что Лихов скорее отнял палец от спускового крючка. И тотчас заметил, что черная легковая машина сбилась с прежнего ритма и безвольно ковыляет по влажной дороге. Значит, попало в нее. Значит, надо добить!
После этого Родион стрелял, уже тщательно целясь и ровными короткими очередями, хорошо видя, что пули попадают в кузов машины, на ней вспыхивают черные дырки, а сама она, припадая на осевшее переднее колесо, явно с простреленной камерой, неизменно воротит в сторону от дороги и вон уже переползла неглубокий кювет и — браво! — уткнулась радиатором в горелый пенек и сама вспыхнула, — значит, пули прошлись по трубам или бакам с горючим. Теперь не выпустить, ни в коем случае не выпустить из машины фашистов, если они еще живы. И Лихов посылал пулю за пулей в дверцы машины, в синий дым и пробившийся сквозь него грязный огонь, пока не заглох автомат: он высадил всю обойму, второй не было. Скорей подхватил мешок с загремевшими в нем консервными банками и, не вешая на плечо автомат, пригибаясь, побежал глубже в кусты. Бежал, лишь бы бежать, лишь бы подальше от происшествия и возможной погони, а очутился на втором усике дороги, лесном, возле коряги с растопыренными корнями, примеченной еще ночью. Теперь путь был известен: по дороге, по тропе вдоль ручейка, от него — в косогор, густо затянутый ельничком, там, в ельничке, к шалашу.
Дорога была верной, и Родион собирался идти шагом, а не бежать, но представил, что там произошло, на ломзинском усике: треск автомата, вспыхивающие черные дырки на кузове «бенца», дым и огонь, и снова заторопился, и не по дороге, не по тропе, а чащобой, запинаясь за валежник и корни деревьев. И как-то не заблудился в большом и все-таки малознакомом лесу, вышел к звенящему ручейку, а потом и к своим в косогоре, собравшимся в путь и сидевшим на колодине с рюкзаками у ног. Шалаша уже не было. И кострища как не бывало, — так всегда, уходя с ночевки, заметали следы. Лейтенант Ялов, завидев своего, встал, оправляя на себе гимнастерку.
Лихов подошел к нему и опустил на землю мешок с загремевшими и этим кое-что сказавшими о себе банками, на мешок положил черный трофейный автомат.
— Вот, товарищ лейтенант!..
— При каких обстоятельствах удалось раздобыть автомат?
Родион рассказал коротко, как встретился с немцем-повозочным, как затем обстрелял фашистскую легковую машину.
— За трофеи, за оружье благодарю, а за то, что стреляли, ставлю на вид. В нашем положении ввязываться в перестрелки не следует. Только при острой необходимости и по моему приказанию. Мы же легко можем вызвать преследование. А чем будем отбиваться? — лейтенант перевернул на мешке автомат. — Поди, с десятком патронов?
— Патронов больше ни одного нет.
— Вот видите… А по ближайшим тылам, наверняка, разнеслась весть: партизаны! Или: диверсионная группа, приказано уничтожить!.. Так что придется остерегаться. И поторапливаться, покуда туман.
Едва выбрались из тумана, поднявшись на новый бугор, как позади уже затявкали, ожесточаясь, собаки, заухали одиночные выстрелы, — пришлось не идти, а бежать.
Они пометались в этот день, пообрывали на себе без того драное обмундирование, потому что везде было собачье тявканье и стрельба. Тишину леса почувствовали только под вечер. И то подозрительной и жуткой казалась эта лесная в надвигавшемся сумраке тишина.
6
Отдуваясь и шумно дыша, Елсуков поплескался у самого берега речки — он же боялся воды — и прилег тут же, на зернистом песке, расправил могучие плечи.
— Уф!.. Что тебе банька, только и не хватало пара да веничка!
Плечи у него были могучие да натруженные, под мышками и на груди синели надавы от лямок нелегкой поклажи; он погладил, поразминал надавленные и затекшие места.
Два тезки, тоже обнаженные и мокрые после купания, лежали выше по берегу, на лужке; у обоих из-под плесенно-белой и, казалось, истончившейся кожи выпирали грудные узкие ребра; на брюхе мякоть и жирок еще были, отощали, да не совсем.
Родион, сидевший в берегу, на дернине, между Елсуковым и тезками — он успел обсохнуть, — как раз оглядывал спутников, подмечал, каковы они телом. Ничего, еще столько пройдут! Если он, конечно, достанет столько же или больше тушенки. Или — свежего мяса. Словом, шли шестеро на восток и еще, сколько надо, пройдут! А пока отдыхали после тяжелого перехода и освежающего купания.
В отдалении, под склонившейся ивой расположился рядовой Килин, крутил-вертел в руках развалившиеся сапоги Ялова, не знал, что с ними делать. Далее него, как и он, Лихов, на дернине сидел лейтенант; опустив на колени гимнастерку и некогда голубую, теперь выцветшую и пропоченную майку, он проветривал одежду, одновременно грелся на солнышке, подставляя ему то впалую грудь, то вислые плечи, попеременно одно и другое. Солнце слепило глаза, потому Ялов отвертывался от него, клоня голову с черными волосами, сбегавшими ему на правый висок лесенкой, одновременно протягивал руку к стоявшему чуть позади котелку с подогревшейся на солнце водой и плескал себе из ладошки на лицо и на грудь, а потом под мышки, под мышки с редкими волосенками, поеживаясь и скаля желтоватые зубы и вспыхивающие на солнце золотые клычки.
Семен Первый, навострив один глаз и прищурив второй, поднялся на локтях, усмешливо хмыкнул:
— Моется! Будто нельзя залезть в омут, как мы, окунуться с головой.
— Значит, нельзя, — возразил тезка. Они всегда не соглашались друг с другом и спорили, но не жарко, не зло. — Может, человек с малолетства боится простуды. Может, слабоват легкими, сердцем али еще чем. Не слышал, ночью покашливает?
— И мы с тобой, мало ли, гавкаем. А тогда напились из болота, маялись животами. Он стерпел жажду, не лакнул из-под кочки и уберег себя от беды. Осторожный!
— Это плохо?
