один.
Лейтенант, завидев его, резко поднялся с валежины.
— А хлопцы? Где хлопцы?
— Они там…
— На выселке, что ли? Было же сказано, на выселок не ходить.
— Они и не заходили, на выселке я был один. Немцев там нету, бывают только проездом. До озера Селигер по проселку двадцать пять километров, фронт держится там. Но пока немцы не наступают, будто бы ждут пополнения. А еще я узнал ненароком, вчера тут, над дорогами, летал наш самолет, бомбил их колонну. И вот когда я шел обратно сюда, наткнулся на грузовик, заскочивший в кусты и тут попавший под бомбы. Поодаль в борозде лежали два убитых фашиста, на одном — новые хромовые сапоги. Не подумав, я рассказал о них Семенам. Семен Первый загорелся: «Пойдем, снимем с фашиста!» Сенька Второй даже добавил: «Отдадим нашему лейтенанту, он, можно сказать, без сапог».
— Забота о лейтенанте, о его сапогах! — вспылил Ялов, что с ним случалось нечасто, и приподнялся на носках своих хромовых, с подошвой, державшейся на бечевках. — И потащились туда вон, в кусты? И глупо погибли?
— Семен Первый, один. Его тезка вот-вот подойдет, моется у ручья. — Родион прикрыл ладонью глаза, их и теперь обжигало тем страшным видением: на проселок за теми кустами выкатилась грузовая машина; в кузове сидели и стояли солдаты в немецких серо-зеленых мундирах и палили из автоматов — начал квакать один автомат, включилась в концерт целая дюжина. А из кустов по сжатому полю, пригибаясь, бежал человек, тащил под мышкой головками вперед сапоги. Немцы стреляли по нему. Настроившись, они ударили залпом. И человек с сапогами — Семен Первый — как бы споткнулся за что-то и рухнул на землю. А немецкие автоматчики, гогоча, все стреляли, уже по тому месту, где лежал человек, и прекратили стрельбу, убедившись, что тот не поднимется. Грузовик прибавил проворства и скатился в низину. Все. Погиб человек ни за что ни про что!
В потемки уже Родион Лихов сходил на сжатое поле и похоронил Семена в воронке от бомбы, принес и положил перед лейтенантом прошитые автоматной строчкой по голенищам, но еще прочные сапоги.
— Вот. Может быть, пригодятся…
— На могиле поставил какой-нибудь знак?
— Насыпал земли и воткнул затесанный колышек с именем и фамилией.
— В скольких метрах приблизительно от деревни Березовки? На юг? Кажется, на юг?.. Далеко ли от дороги? От кустиков?.. — расспрашивал лейтенант, сам в темноте быстро писал, шурша карандашом по блокноту.
Родион отвечал не очень охотно, не очень уверенно. Под конец спросил:
— Не домашним ли собираетесь со временем сообщить?
— Собираюсь. А как же? Кто сообщит о гибели человека, если не мы?
7
Лейтенант Ялов был уроженцем Москвы. Здесь он рос и учился, здесь начиналась его армейская служба. В сороковом, предвоенном, году его мотострелковую часть перебросили из-под Москвы на запад, туда же после краткосрочного отпуска и незавершенного лечения на курорте в Крыму выехал и Ялов. Его не смутило, не расстроило, что отдых и лечение прервались, — надо, стало быть, надо; он и в Москву завернул только на два часа, чтобы свидеться с матерью да захватить с собой кое-что из вещей; в тот же день поезд мчал его к Балтийскому морю.
Это был скорый поезд, он проскакивал полустанки и полевые станции, задерживался только на крупных и узловых; но еще стремительней уносился вперед — мысленно — пассажир в комсоставской хорошо отглаженной гимнастерке. Провожая взглядом пригороды столицы с их деревянными дачами и краснокирпичными крохотными заводиками, с изобилием, лип и дубов, разметавших пышные кроны, Ялов, собственно, был уже там, в дождливой Прибалтике, которую он знал только по газетам и книгам, на Рижском взморье и в Риге, где никогда не бывал; не бывал, а видел и золотой песок побережья, слепивший глаза, и серый асфальт улиц, дививших своей чистотой, да что видел — ступал голой ногой в горячий песок, тонул в нем по щиколотки, шаркал подошвами хромовых сапог об асфальт.
С детских лет Ялова увлекала романтика поисков, риска, борьбы и отваги. Эту страсть ему внушил, конечно, отец, хотя видеть его сыну тоже не приходилось. Старший Ялов до революции работал в подпольных типографиях социал-демократов, а с началом гражданской войны перешел в органы армейской разведки. Это был смелый подпольщик, а потом боец незримого фронта. Молодой Ялов еще шестиклассником читал книгу, где говорилось и про отца, как он в одном южном городе проник в штаб белой армии — не полка, не дивизии, армии, — добыл важные сведения для наступающих красных войск и помог им разгромить врага. Мальчик частенько приставал к матери, допытывался, что ей известно еще о геройстве отца. Но та смущенно пожимала плечами, она и замужем-то была один год, муж был с нею деликатен и ласков, но о работе своей не рассказывал; он часто ездил в командировки, иной раз надолго, а однажды уехал и не вернулся; сын родился уже без него. Но, значит, с отцовскими склонностями.
Нет более священной обязанности для коммуниста и комсомольца, думал молодой Ялов, как бороться с внешними и внутренними врагами! И он поклялся, что всю жизнь посвятит выкорчевыванию врагов, отдаст священному делу всю свою кровь, каплю по капле. Перевод на запад он посчитал за свое, за личное счастье: Советский Союз стал лицом к лицу с фашистской Германией, там, в Прибалтике, начиналась схватка двух разведок, двух контрразведок, а позднее, может, и армий, и он, Ялов, будет на переднем крае борьбы.
Но еще довоенные события в Прибалтике озадачили Ялова: отпрыска русской графской семьи, паренька в ботинках на толстенной подошве, с румянцем во всю щеку, подозревали в шпионаже, а он, оказывается, ничего дурного не делал, он тосковал в Прибалтике по родному Подмосковью, которого не видел (тоже не видел!), и встречал с красным флагом Советскую власть.
Началась Отечественная война; уже через восемь дней немец подошел к Риге, которую уже 22 июня бомбил. Думали воевать на чужой территории (если уж воевать), а тут и по своей отступали. Оказались во вражеском окружении крупные части, штабы; пришлось выходить к своим мелкими группами. И в тисках окружения было невероятное: он, контрразведчик, шел вместе с самострелом и дезертиром, спал с ними в одном шалаше и ел из одного котелка.
Сегодняшней ночью, чтобы перебраться через озеро Селигер, Лихов, Елсуков, Килин, воспользовавшись темнотой, проникли в прифронтовую незнакомую деревеньку, занятую фашистами, отыскали там нужных людей и вон ведут перевозчика. Только очень уж молод, судя по голосу, перевозчик, так и звенит бубенцом. И не опасается, что кругом немцы. Когда темень
