всем правилам.
Вмиг он отсадил вороне голову, ощипал её тщательно, а через час Енька, скорчившись в шалаше, глодал вороньи косточки и хвалил «утятину», потчуя Копытина:
— Напрасно ты не попробуешь, дичь она полезная и скусная…
— Я вообще не привык птиц кушать, — отказывался Николай, — отродясь не едал, оставь лучше отцу…
— Да я ему, гадюке, папоротку целую оставил…
И опять ночь, и опять под телегой расположились спать Терентий и Копытин. Сегодня не слышно было Михайловых нравоучений; отец и сын молчали. Копытин толкал Терентия в бок и надрывался от смеха.
— Чего ты гогочешь?
— Знаешь что, — шептал таинственно Копытин, — Енька принёс утку, а ворону сожрал.
— Как это?
— Да меня заставил утку ощипать и сварить…
— Ну, понятно, не рассказывай. А я думал про Еньку стишок составить, — признался Терентий, — уже начал придумывать:
Как в Попихе с неких пор
Проживает Енька вор…
— Стишок — пустяк, — не удивился Копытин, — а вот ворону скормить — это дело! Спи давай…
Наутро, ещё все косари спали, Терентий в чьём-то пузатом чайнике тайно от Еньки сварил утку. Пока с утра ходили мужики делить пожни, он что-то писал на листе курительной бумаги и возился с вороной, привязанной ребятишками к шалашу. Потом за завтраком кто-то заметил, что ворона расхаживает свободно, подбирает крошки, картофельную кожуру, а на шее у неё привязана свёрнутая записка. Конечно, нашлись любознательные люди, и «воронья» записка попала на обсуждение, вызвала всеобщий смех и надолго прославила Еньку. На листе по-печатному карандашом было изложено:
Милосерднейшие мужики, ребятки, бойкие вдовицы и красавицы-девицы, к вам моя просьба:
Известно, что в пожнях не находятся ни судьи, ни милиционеры, так принимайте же вы строгие меры против охотника, подстрелившего меня, ворону, и убившего моего дорогого мужа. Что всего хуже, то горе-охотник за вчерашние сутки сожрал моего мужа вместо утки! Куда же это годится? Прошу вас убедиться: гляньте за Михайлову телегу, там рядом за ракитовым кустом лежит воронья голова с хвостом; перышки, кишочки, потроха и коготочки; а всё прочее у Еньки в утробе, чтоб его разорвало от такой сладости, чтоб ему видеть одни только гадости, воришка он, маклак, скряга и жила.
К сему руку приложила: вдовствующая ворона —
Летунья Каркунова».
Слух о том, как Енька вместе с копной сена хотел украсть вдову Ларису Митину, и о том, как он вместо утки с аппетитом съел ворону, — перевалил за пределы пожен. И действительно — хоть на люди не кажись!..
VIII
Копытин никак не мог примириться с прежней своей ролью зимогора, и, когда его Михайла прогнал, как «наёмную силу», он без промедления нашёл себе место в сторожке на сплавной Кубинской запани, но в пастухи не пошёл.
Терентий всю осень и зиму сапожничал у Михайлы, приобрёл за это время собственный сапожный инструмент: молоток, клещи, набор шильев, четыре пары берёзовых колодок разных размеров и прочие вещи, имея которые, он, независимо от хозяина, мог пойти на отхожие заработки — шить и чинить обувь. Но Михайла резко не ссорился с ним, и Терентий на скудных, готовых харчах зарабатывал у него себе на одежду и всякие нужды, как ему казалось, с достатком.
Енька настолько был обескуражен происшествием на пожнях, что ни разу за это время не показывался в селе, даже к тестю Прянишникову не заглядывал. В будни он шил сапоги, а в праздные дни возился по хозяйству, стучал топоришком, тесал и вколачивал гвозди, где надо и где не надо. А однажды ему пришла в голову мысль — отличиться перед добрыми людьми, заставить их забыть о его воровских поступках и оценить его по достоинству. Енька надумал сделать собственными руками весь деревянный, на трёх колёсах, самокат!.. То-то люди, удивятся его выдумке и рукоделию, когда он весной, или в начале лета, на собственном изобретении, накручивая ногами, покатится по просохшей деревенской улице. Сколько удивлённых глаз будет смотреть тогда в раскрытые окна, и ребятишки побегут вокруг, а он крикнет им:
— Берегись, раздавлю!..
Но до торжественного Енькина выезда на деревянном самокате времени ещё оставалось слишком много. Пока все планы находились лишь в не совсем разумной голове изобретателя, деревня Попиха с её обитателями, жила скучно. По утрам бабы выходили к занесённым снегом колодцам, кое-как черпали воду, обряжали скот; в одно и то же время пели на чердаках нахохлившиеся петухи, в одно и то же время дымили на занесённых снегом крышах трубаки-дымоходы. Никаких перемен, никаких особых развлечений. Но вот однажды скучное однообразие Попихи было нарушено неожиданным возвращением домой, пожалуй, забытого всеми соседями — Павла Косарёва.
После студёной полуголодной зимы весна в этом году была затяжная. То с крыши каплет, то снова хватит резкий мороз, то мартовский ветер-крышедёр засвистит на сто ладов и снова по-зимнему поднимется вьюга.
Медленно, с оглядкой сдавала свои позиции зима.
До войны Павел Косарёв был просто Пашкой и на все руки мастером. Плохо ли, хорошо ли, умел он шить сапоги. Освоил роговое ремесло, плотничал, чинил часы, ковал лошадей, даже неплохо рисовал и пытался обновлять иконы. Потом стал работать у Никуличева на лесопильном заводе и работал до призыва в царскую армию.
На войну пошёл Косарёв, не проронив слезинки. В пляске стоптал каблуки и проелозил подмётки у новых сапог.
Но недолго пришлось Косарёву бить немцев. Под Лодзью выбило ему шрапнелью глаз. Раненый Пашка попал в плен. Кое-кто пытался бежать из лагеря военнопленных, но редко кому сопутствовала удача.
Косарёв не хотел бежать из плена, не хотел рисковать жизнью. Терпеливо ждать благополучного конца — тоже удовольствия мало.
Но был он сообразителен. Достал где-то учебник химии и в свободное время стал с увлечением читать. Прочитает раз, потом сызнова. Читает да карандашом, между строк чёркает.
Один из товарищей-военнопленных как-то спросил Косарёва.
— Скажи, на кой чорт тебе понадобилась химия?
— Чудак-головушка! Химия мне позарез нужна, — ответил Косарёв. — Очень она мне пригодится. Видишь ли, в чём дело: родом я из Вологодской губернии, сын известного лесопромышленника-миллионера Никуличева, Ивана Васильевича. И вовсе я не Косарёв, как значусь в списках. Родитель мой имеет лесопильные заводы, пароходы, стекловарню. Изучу химию, приеду домой — химический завод построю. Только прошу тут зря языком не болтать. Узнают, что я сын миллионера, и, чего доброго, потребуют за меня миллионный выкуп. Немцы — они хитрые…
По лагерю прошёл слушок и проник в штаб охраны военнопленных. За Косарёвым учинили особый надзор. Поведение его оказалось безукоризненным, за что и взял его к себе на
