Все члены семейства аль-Силуани, как стало мне известно после Шестидневной войны, еще в пятидесятые годы или начале шестидесятых собрали свое богатое имущество и оставили Восточный Иерусалим, который являлся тогда частью Иордании. Кое-кто из них эмигрировал в Швейцарию и в Канаду, некоторые поселились в арабских эмиратах, немногие добрались до Лондона, а иные — до Латинской Америки.
А их попугаи? «Ху вил би май дестини, ху вил би май принс»?
А Айша? А ее охромевший брат? Где в мире звучит нынче ее рояль, если есть у нее рояль, если только не состарилась она и не увяла среди глинобитных хибарок, опаленных знойным ветром пустыни и занесенных пылью, в одном из лагерей беженцев, где сточные воды текут посреди узкой не мощеной улочки?
И кто же те счастливые евреи, что живут в доме, бывшем когда-то домом семьи Айши в квартале Тальбие, выстроенном из голубоватого и розового камня, с каменными арками?
*
Не из-за приближающейся войны, а в силу какой-то иной, не совсем ясной причины, но в те осенние дни 1947 года меня вдруг охватывала тревога. Я весь внутренне сжимался от щемящего душевного томления, сопровождаемого чувством стыда и неотвратимости наказания, которое должно настигнуть меня. Да еще от какой-то неясной боли, вызванной тоской, насыщенной виной и обидой, — тоской по лабиринтам того сада. По колодцу, прикрытому зеленой металлической плитой. По пятиугольному бассейну, выложенному голубоватой плиткой, с золотыми рыбками, взблескивающими на миг в солнечном луче и вновь исчезающими в зарослях лилий. По мягким подушкам с тончайшим, как кружево, замысловатым узором. По коврам с богатым орнаментом, по коврам, на одном из которых вытканы были райские птицы меж ветвей райского сада. По листьям клевера в оконных витражах: у каждого листа свой свет — красный, зеленый, золотистый, фиолетовый.
И еще по попугаю, голос которого напоминал хрипенье старого курильщика: «Ме ви, ме ви, шер мадемуазель»… И по его напарнице, обладательнице сопрано, которая отвечала ему голосом серебряных колокольчиков: «Тфадаль, силь ву пле, энджой».
Но разве я не побывал там однажды, в этом саду, прежде чем был с позором изгнан из него, разве не коснулся я наяву кончиками пальцев…
Бас. Бас, я-эйни, бас мен фадлак. Ускут. Довольно. Довольно, глаза мои. Пожалуйста, хватит. Тихо.
Ранним утром я, бывало, просыпался, ощутив аромат первого света, и видел в прорезях закрытых железных жалюзи ветви гранатового дерева, стоявшего в конце нашего двора. Там в тени этого гранатового дерева каждое утро невидимая птичка повторяла несколько раз подряд с абсолютной точностью и блистательным задором пять первых нот мелодии «К Элизе». Глупыш, болтун такой, глупыш, малыш шумливый…
Да ведь вместо того, чтобы подходить к ней как «новый тип еврея» к благородному арабскому народу, вместо того, чтобы подходить к ней, как лев ко льву, может быть, стоило подойти к ней просто как мальчик к девочке? Нет?
«Нет, ты только посмотри, как этот парень-стратег вновь захватил весь дом: в коридоре вообще нельзя пройти, все там уставлено башнями и укреплениями из кубиков, огневыми точками из костяшек домино, минами из бутылочных пробок, а границы обозначены тонкими палочками из детской игры. В его комнате, на циновке пуговицы ведут бои от стены до стены. Нам туда вход воспрещен — это запретная зона. Таков приказ командира. Даже в нашей комнате он уже разложил по всему полу вилки и ножи, которые, конечно же, изображают там то ли линию Мажино, то ли флот, то ли бронетанковые колонны. Еще немного, и нам придется оставить нашу квартиру и переселиться во двор. Либо жить посреди улицы… Но в ту минуту, когда доставляют газету, твой ребенок все бросает, объявляет, по-видимому, всеобщее прекращение огня, заваливается на спину на диван и набрасывается на газету… Прочитывает ее всю, возможно, даже объявления. Сейчас он протягивает длинный провод связи от своего штаба за одежным шкафом через весь дом — до самого Тель-Авива, который находится у него, кажется, на краешке ванной. Если я не ошибаюсь, то через секунду он начнет разговор с Бен-Гурионом. Как и вчера. Он объяснит ему, что необходимо делать на данном этапе, а чего нам следует избегать. Возможно, он уже начнет отдавать Бен-Гуриону команды».
*
В одном из нижних ящиков, здесь, в моей рабочей комнате в Араде, я нашел вчера вечером потертую картонную папку, а в ней всякие записи, которые я делал, когда более двадцати пяти лет назад писал рассказы для сборника «Гора Дурного Совета». Среди прочего есть там груда выписок из газет за сентябрь 1947 года, сделанных мною в тель-авивской библиотеке в 1974 или 1975 году. Вот так, в Араде, летним утром 2001 года, словно образ, отражающийся в зеркале, которое в свою очередь, отражается в другом зеркале, напоминают мне эти выписки двадцатилетней давности, что читал «парень-стратег» в газете от 9 сентября 1947 года:
Еврейская дорожно-патрульная служба начала функционировать в Тель-Авиве с разрешения Верховного наместника. ДПС состоит из восьми полицейских, которые будут нести службу в две смены.
Тринадцатилетняя девочка-арабка из деревни Хавара, неподалеку от Шхема, предстала перед военным судом по обвинению в незаконном хранении оружия (винтовка).
Нелегальные репатрианты, добравшиеся до берегов Эрец-Исраэль на корабле «Исход из Европы», насильно отправлены назад в Гамбург. Они заявляют, что будут изо всех сил сопротивляться любым попыткам высадить их с корабля.
Четырнадцать гестаповцев приговорены к смертной казни в городе Любеке.
Господин Шломо Хмельник из Реховота был похищен и жестоко избит группой «отколовшихся» подпольщиков, выступивших против политической линии еврейских лидеров Эрец-Исраэль, однако затем возвращен домой.
Симфонический оркестр «Голос Иерусалима» выступит под управлением Ханоха Шлезингера.
Голодовка Махатмы Ганди продолжается уже второй день.
Певица Эдис де Филипп не сможет на этой неделе выступить в Иерусалиме, «Камерный театр» также вынужден отложить свой спектакль «Ты не возьмешь их с собой». Тем не менее, позавчера в Иерусалиме справили новоселье в новом доме на бетонных столбах по улице Яффо магазины Микулинского, Фраймана и Бейна, а также педикюрный кабинет «Доктор Шуль».
По словам арабского лидера Мусы Алами, арабы никогда не согласятся на раздел Эрец-Исраэль: ведь в свое время царь Соломон вынес свой вердикт — именно та мать, которая противится разделу на части родного дитяти, и является настоящей матерью, и евреям следует хорошо знать эту притчу и осознать выводы из нее. С другой стороны, Голда Меерсон, член исполкома Еврейского агентства (Сохнут), заявила, что евреи будут бороться за включение Иерусалима в еврейское государство, потому что Эрец-Исраэль и Иерусалим неразрывно слиты в наших сердцах.
