Ознакомительная версия. Доступно 53 страниц из 353
— Вы где?
— Еду в «Ипокренино».
— У меня плохие новости.
— У меня тоже.
— Суд мы проиграли.
— Я так и думал.
— Умерла Ласунская.
— Да? Сколько же ей было — девяносто пять?
— Девяносто шесть.
— Совсем еще молодая!
— Кокотов, что у вас с голосом?
— Все в порядке. Подъезжаем.
— Кто-то. Умер? — спросила одноклассница: женское любопытство пересилило женскую обиду.
— Ласунская.
— Вера? Ласунская? Она. Разве. Жива?
— Теперь нет.
— Жаль! — бывшая староста сделала музыку громче.
Под прощальный плач скрипок доехали до фанерного указателя «ДВК — 7 км» и свернули на узкую, изрытую выбоинами дорогу. Машина еле ползла, припадая то на одно, то на другое колесо, стуча подвесками и скребя днищем асфальт. Лицо Валюшкиной страдало, искажаясь от скрежета и вздрагивая от ударов, убивающих ее желтый «Рено». Казалось, эту жестокость дорога творит не с автомобилем, а с Нинкиным беззащитным телом. Писодей даже почувствовал досаду: так переживать из-за крашеного куска железа, когда рядом сидит не чужой, между прочим, мужчина, снедаемый жутким недугом, в сравнении с которым оторванная выхлопная труба — презренный пустяк…
Под аркой они едва разъехались в полутьме с горбатым серым автобусом. У балюстрады толпились ипокренинцы. Старички проводили скорбный катафалк и теперь живо обсуждали печальное событие. В центре всеобщего внимания оказалась внебрачная сноха Блока. Огуревич стоял чуть в стороне, подле своей плечистой жены-милиционерши, его лицо выражало глубокую административную скорбь. Жарынин полуобнял обеих бухгалтерш, а они печально склонили головы ему грудь.
Увидев свежих, неосведомленных людей, ветераны бросились к ним с разъяснениями, они хватали Кокотова и Валюшкину за руки, заглядывали им в глаза, отталкивали друг друга, шумели, щелкали вставными челюстями, стараясь приблизить морщинистые провалившиеся рты к самому уху, и говорили, говорили все одновременно. При этом они еще спорили меж собой, кто достовернее знает, что же на самом деле случилось, ссорились и тут же мирились. Пока одноклассники шли от машины к двери, из обрывков услышанного сложилась картина драмы.
С сердечным приступом Веру Витольдовну на «скорой» повезли в клинику. Сопровождали актрису Ящик и внебрачная сноха Блока, выставленная из зала суда как беспаспортная. Ласунская пришла в себя и потребовала, чтобы ее немедленно вернули в «Ипокренино», ибо в больнице людей не лечат, а морят. Стала вспоминать своих подруг и поклонников, погибших от рук врачей. Так, певицу Пеликанову зарезали во время пустячной женской операции. А знаменитый цирковой силач Иван Номадов, уронив на ногу гирю, попал в Боткинскую, где заработал чудовищный сепсис, сведший его в могилу. Конечно, сначала на вздорную старуху просто накричали, велев лежать смирно и пригрозив по приезде в лечучреждение положить в коридоре, на сквозняке. Но потом немолодая медсестра, присмотревшись, шепнула что-то на ухо врачу, тот сначала не поверил, засмеялся, качая головой, но потом спросил у сопровождавших:
— Это что ж, та самая Ласунская?
— Та самая, — с гордостью подтвердили чекист и сноха Блока.
Доктор вынул из халата мобильный и, прикрыв трубку ладонью, стал кому-то рассказывать про великую пациентку, затем вежливо склонился над актрисой и сказал:
— Хорошо, Вера Витольдовна, я вас отвезу куда скажете. Хотя меня могут наказать. Но за это вы поговорите сейчас с одним человеком — вашим давним и верным поклонником.
— Неужели меня еще кто-то помнит? — со слабым кокетством спросила Ласунская.
— Конечно! Мой дедушка. У него сломаны обе шейки бедра. Он лежит три года не вставая и смотрит на ваш портрет. Однажды он даже оказал вам услугу.
— Какую же? — удивилась актриса.
— С чемадуриками!
— Да-да, припоминаю… Очень милый молодой человек!
— Он отдал нам свою очередь! — напомнил Ящик.
— Не отдал, а продал, — уточнила внебрачная сноха.
— Но кажется, совсем недорого.
— Это верно.
— Хорошо, — Ласунская жестом умирающей королевы приняла телефон. — Слушаю вас, друг мой!
Минут десять она внимала своему отдаленному поклоннику, изредка вставляя: «Ну что вы?.. Неужели?.. Вы даже это помните?.. Ах-Ах!»
На ее лице, изрезанном морщинами, благородными, как китайская каллиграфия, блуждала улыбка торжествующего смущения. В общем, «скорая» развернулась и доставила актрису в «Ипокренино», ее прямо на носилках внесли в номер, похожий на музей истории кино, доктор еще раз измерил давление, выслушал сердце, рекомендовал покой и заверил: опасности никакой нет. Ласунская великодушно надписала лежачему поклоннику свою фотографию, на которой она запечатлена в роли Нины Заречной в ту дивную пору, когда маршал Батюков хотел из-за нее застрелиться, а Жан Маре сменить сексуальную ориентацию.
Едва «скорая помощь» уехала, Вера Витольдовна хватилась марципановой Стеши. Поискали в комнате — нигде нет, потом вспомнили, как в суматохе, собираясь в суд, оставили фигурку в оранжерее, возле любимого кактуса, и срочно отправили за ней Ящика. Тот щелкнул каблуками и помчался выполнять приказ. Лучше бы он этого не делал! Возле кактуса вместо полноценной миндальной девы с поросенком на руках стояли лишь розовые ножки, обутые в красные туфельки. Можно было подумать, спилберговский динозавр, заведшийся в «Ипокренино», откусил остальное. Но марципановую Стешу сожрал не ящер, а ненасытный Проценко, озверевший после подписания кондиций.
Вместо того чтобы скрыть этот факт гастрономического вандализма, а Ласунской соврать, мол, Стеша цела, ее для сохранности заперли в холодильник, а ключ потеряли, и завтра все образуется… Вместо этого старый чекист, прямой, как штык конвоира, ворвался в номер актрисы и с криком «Во-о-о-от!» предъявил марципановый оглодок. Увидев останки, Вера Витольдовна вскричала:
— Нет!
И умерла.
Вызвали Владимира Борисовича — он подтвердил кончину и позвонил куда следует. Вскоре вернулись из суда подавленные несправедливостью ветераны. Узнав страшную новость, они забурлили: безысходная ненависть к неправой Фемиде обернулась против троглодита Проценко. Чернов-Квадратов призвал соратников по старости немедленно линчевать гада. Вооружившись чем попало, ветераны бросились к номеру обжоры, но лучший Митрофанушка эпохи предусмотрительно заперся, даже забаррикадировался и, пребывая в относительной безопасности, глумился из-за двери. Тогда кинобогатырь Иголкин принес огромную палицу, поднесенную ему «Мосфильмом» к 60-летию. Гулкие удары сотрясли богадельню. Но то ли это был подарочный, облегченный вариант грозного оружия, то ли силы деда давно иссякли, запоры не поддавались — удалось лишь размочалить фанеровку. Видя тщету лобового штурма, в дело вмешался академик Пустохин, придумавший в свое время совмещенные туалеты. Он по роду занятий знал все сантехнические хитросплетения и предложил в определенном месте перекрыть канализационную трубу, чтобы мерзавец захлебнулся в собственных экскрементах. Однако против категорически выступил материально ответственный Огуревич. В конце концов решили организовать блокаду и воздать ненасытному Проценко высшей мерой — голодом. На пост определили Чернова-Квадратова и Бренча, заспоривших о смертной казни. Художник, как гуманист и либерал, считал, что убийство преступника государством — позорный пережиток Средневековья, достаточно пожизненной каторги на урановых рудниках. Виолончелист же твердил, что хороший расстрел, показанный по телевизору, еще никому не повредил…
Ознакомительная версия. Доступно 53 страниц из 353
