Вестибулярный аппарат адаптировался, и теперь он мог хотя бы крепко стоять на ногах.
— Можно я с тобой? — быстро спросила Лу, стаскивая со скамейки торбу и перебрасывая ее через плечо.
— Нельзя, — честно сказал Кирилл. — Я взрослый мужик, куда я с тобой пойду?
Лу вдруг рассмеялась. Кирилл даже обиделся. Ему остро захотелось посмотреть на себя в зеркало, хотя он точно помнил, что на бейдже была цифра 25.
— Ты сейчас решишь, что я дура какая-то… — начала Лу.
— Уже, — вставил Кирилл.
— Ага. Ну вот. А я просто чувствую, когда кто-то в отчаянии, понимаешь. Ну есть у меня такая суперспособность. Я о ней не говорю обычно никому, но ты ж в отчаянии?
Кирилл внимательно посмотрел на нее.
— Точно дура, — сказал он и, обогнув, пошел в сторону метро.
Лу нагнала его, торба била ее по бедру.
— Ну правда, блин, дай я побуду рядом. Иногда в жизни надо быть, знаешь… свидетелем.
— И что мне от твоего свидетельства?
— Ты не будешь один, а я тебе помогу. Иногда человеку нужно, чтобы его кто-то выслушал, типа.
Она говорила по-взрослому, без лишней сентиментальности — и Кирилл вдруг подумал: ему и правда пора кому-нибудь все рассказать — про Егора, Саню, Елену, Линду. С первой еще дегустации его мучила потребность объясниться. Но не подростку же с челкой до колен!
— Не морочь мне голову. Иди домой.
— Не хочу домой.
— А, вот оно что. — Кирилл остановился и наклонился к ее лицу. — Похоже, это ты в отчаянии, да?
Лу молчала.
— Ладно, черт с тобой, пойдем в кафе, расскажешь мне все.
— А ты?
— Ну и я расскажу. Может быть.
— А не к тебе?
— Да щас, еще чего.
— Ладно.
Они шли мимо метро дальше и дальше по улице, пока Кирилл выбирал кафе — такое, которое показалось бы ему подходящим для разговора.
Ноябрьские сумерки рухнули на улицу сразу — без перехода. Из окна кафе, куда они с Лу ввалились и ждали, пока их проводят к столику, Кирилл видел рекламный щит. На нем ярко мерцала фраза: «Нет ничего постояннее перемен».
***
Глеб летит в Москву. На пересадке в Стамбуле он хочет лишь одного: добраться до отеля и лечь. Отель он предусмотрительно снял прямо в аэропорту: выходишь, поднимаешься по эскалатору — и вот, пожалуйста, отель. Номер там сто́ит как чугунный мост, конечно, турки вкрай охренели, но у Глеба есть деньги, и он может себе позволить.
В самолете делать нечего. Глеб пытается заснуть, но не может. Он очень напряжен. Честно сказать, он не знает, зачем летит. Не знает, есть ли в Москве подходящие прачечные и машины, способные перенести его в исходную точку реальности. Потом он идет в туалет. В туалете тесно. Глеб думает, что по привычке взял себе эконом, а вообще-то мог позволить и бизнес. Он думает, что на следующем рейсе сделает апгрейд. Глеб смотрит на себя в зеркало. Он похож на измученного, изможденного человека, на помятого светского персонажа, который много пил и мало спал, и завтра такое его фото обязательно облетит все телеграм-каналы. Глеб морщится, глядя на свое отражение, и умывается холодной водой. Обычно снять внутреннее напряжение ему помогает мастурбация, но сегодня сил нет даже на это. Он заставляет себя вспомнить хотя бы одну женщину, которая все еще внушает ему желание. Почему-то представляет Гелю. Она иногда умела так на него набрасываться, превращаясь прямо в кошку (норвежскую, лесную). Кусала его и царапала, он возбуждался. Было в этом что-то животное, терпкое, настоящее. Интересно, что ровно обратное его потом покорило в Линде — ее нежность, и мягкость, и медленность, и вся она была обтекаемая, набегала волной на него, а не втыкалась, как Геля, острыми и яростными углами. Но сейчас Глеб чувствует себя такой размазней, что хочется страсти иного толка. Чтобы кто-то толкнул его, ударил, встряхнул как следует. Глеб думает, что было бы классно подраться. Выпустить пар. Даже немного крови, может быть. Но не в самолете же? Он некоторое время держится за резинку штанов. Штаны на нем на редкость удобные — что-то индийское с мотней. В них можно бегать, заниматься йогой (чушь), а можно лечь и лежать. Глеб толкает дверь туалета, и она складывается гармошкой. На свое место он не идет, ложится на свободный последний ряд, вытягивает ноги. Теперь все задевают его по пути в толчок, но он закрыл глаза и делает вид, что ему по барабану. До тех пор, пока ему действительно не становится все равно.
В Стамбуле вечер. Воздух густой и влажный. Глеб протискивается сквозь толпу, получает печать в паспорт, идет по длинному подземному переходу и добирается до эскалатора. У подножия стоят несколько человек и снимают на телефоны, как тощая турецкая кошка пытается подняться вверх по эскалатору, идущему вниз. Это очень, конечно, забавно, животики надорвешь. Глеба бесит все: тупая кошка, тупые люди. Неудивительно, что в интернете так много роликов, документирующих преступления или аварии. Люди первым делом достают телефон и снимают, вместо того чтобы просто помочь или позвать на помощь. Безнадежное время. Время наблюдателей, а не участников; вуайеристов, а не героев. Глеб проходит вперед, случайно толкая какую-то дамочку. Ее лица он не видит из-за наглухо надвинутого капюшона. Глеб подхватывает одной рукой под шерстяное пузо кошку, которую как раз снова снесло вниз, и перекидывает на соседний эскалатор. Кошка продолжает свой маршрут как ни в чем не бывало с той лишь разницей, что теперь она доберется до верха. Глеб следует за кошкой. За Глебом — группа зевак. На улице они расходятся — кошка налево, Глеб направо, в отель. Там он падает на широченную кровать, которая ни для чего не нужна одному, и засыпает не раздеваясь.
На утренний рейс в Москву он приходит еще более разбитым, чем вчера. На этот раз даже не пьет — редкая осознанность. Глеб просто сидит, рассматривая соседей: молодой отец с маленькой дочкой, которая восторженно описывает облака, и девушка, читающая «Между собакой и волком». Глеб ловит себя на том, что завидует мужчине с девочкой: тому, как легко и славно у них получается дружить, — и думает, что ведь и у него получалось, когда Ариша была маленькой. С некоторым даже удовольствием думает: погоди, мужик, еще каких-то несколько лет, и она не будет с тобой даже здороваться. Хотя, конечно, у всех по-разному. Кто его знает.
Глеб чувствует себя кем-то посередине между собакой и волком. Ни то ни другое.
Он заглядывает девушке через плечо, и та, презрительно фыркая, отворачивается вместе с книжкой. Прям жалко тебе, да, думает Глеб с досадой, просто хотел зависнуть на чем-то, чтобы отвлечься. Тут он снова вспоминает, что не поднял до бизнес-класса и теперь торчит среди этих идиотов. Глеб пытается настроить себя на позитив. Он вспоминает — читал где-то, — что надо улыбаться через силу, и организм поверит в то, что ему нужно радоваться, и вот это тошнотворное, липкое, мерзостное состояние — пройдет. Глеб начинает улыбаться. Девушка с Соколовым косится на него в ужасе. Глеб улыбается. Девушка ищет взглядом стюардессу, чтобы попросить ее отсадить. Глеб улыбается. Все это время он смотрит перед собой — в спинку стоящего впереди кресла. Потом поворачивается к девочке, а она улыбается в ответ. И спрашивает:
— Конфету хочешь?
Отец кивает одобрительно. Он явно смущен и не знает, как реагировать, но не запретишь же ребенку угощать конфетами незнакомых мужиков? Хоть они и выглядят как дебилы.
— А, спасибо, — весело говорит Глеб, берет конфету, достает ее из липкого фантика и кладет в рот.
Это барбариска. Глеб снова благодарит девочку и улыбается, теперь уж по-настоящему. Ишь ты, думает он, а сработало ведь.
Из терминала Глеб выпадает прямо в хвост ноября, садится в такси, утыкается лбом в забрызганное грязным снегом стекло и отъезжает от точки А. Точка Б — прачечная. Никогда до сих пор он так часто не встречался со стиральными машинами.
В прачечной, расположенной на цокольном этаже какого-то ЖК, воняет сырыми носками. Глеб спускается по лестнице и щурится от яркого искусственного света. Он такой белый, что даже чересчур. Выглядит все, конечно, не так, как в Париже, и Глеб раздосадованно думает, что затея его провальная. Хотя бы потому, что к машинам не подойти — они стоят за спиной у тетки-администраторши из Средней Азии.
