Из лесу появилась детвора.
Впереди вышагивала надутая на братьев, а заодно и на весь свет Лёлька. Судя по походке, прощения ни пацанам, ни, тем более, свету — не светило. Рядом, пытаясь ухватить её за руку, семенил Егорка. Но строптивица лишь отталкивала неспособного внять её несговорчивости малыша. Смотреть на это было больно, как на всё моё, только что изложенное в выспренних и беспомощных, непутёвое бытие. Егорушка, милый ты мой! — всю жизнь так будет, и до смерти самой не поймёшь — почему…
Всё-таки да, подумал я: чувство вины — это исключительно наше, мужское. Оно ведь ещё оттуда, из первой книги. Нас создатель творил сознательно, а их — вдогонку, по, извините, требованию. Отчего мы автоматически и виноваты — присно и навеки, как рождённый по страсти первенец перед вторым ребёнком, получившимся типа между делом…
Тим брёл позади, не вмешиваясь. Он понимал, что через минуту спектакль закончится и наступят прежние лад и любовь. Отличительное свойство юности — верить, что гармония есть и она достижима.
— Чтобы я ещё куда-то с ними хоть раз! — возопила Лёлька.
— Абсолютно права, — дежурно подпел отец и незаметно Тимуру: чего опять? Тот потихоньку же шлёпнул себя по лбу: чего, мол, чего! — сам, что ли, не знаешь. Валюха понимающе моргнул, и вопрос был снят с повестки, но не слишком ещё искушённый в отношениях полов Егор принялся всхлипывать, призывая троицу взрослых и, значит, мудрых мужиков разобраться с чинимой несправедливостью. И неизвестно, во что бы вылилось, но тут проснулся Вольдемар и абортировал сыновий плач в самом зачатии:
— А ну-ка пойдём мамку искать!
— А где мама? — тот вмиг забыл о сестрином коварстве: мужчина. Внимание мужчины всегда занимает самая любимая женщина. Из-за чего не самые любимые вечно и страдают. Матери ревнуют к невесткам, невестки — к матерям, бывшие — к настоящим, а настоящие — к грядущим. Они спокойны лишь пока потенциально единственные. Егорка ещё не понимал, что такое потенциально. Пока ещё мама была для него весь космос. Впрочем, космос он пока тоже не понимал.
— Где мама? — повторил малыш, озираясь.
— Вот и я говорю: где? — буркнул Володька. — Грибов, видать, столько насобирали, что никак не доволокут, айда поможем?
— Гри-ибо-ов? — воодушевился Егор. — Тим, айда?
— Не трогай ты его, что мы с тобой, сами, что ли, не мужики…
— Да. Что мы, сами, штоль? Ты тут сиди, Тим.
— Спасибо, родной, — поклонился тот от мангала. — А кур-то готовый, Лёль. Тебе которую ногу?
Но злыдня только фыркнула, уселась на покрывало и принялась ладить к окарябанной коленке лист подорожника.
— Вы давайте сами не заплутайте, — напутствовал братан поисковиков, и мне: — А дамы-то наши и правда запропали.
— Может, вместе пойдём-поглядим?
— Ну вот ещё… Ходят, небось, кости мне перемывают. Щас вернутся. Главное, чтобы с этими следопытами не разминулись… Вы там покрикивайте, что ли, — шумнул он вдогонку добровольцам.
— Хорошо, — отозвался Вольдемар и заголосил противным баском. — Свет-ла-на!.. Ан-на!..
— Све-тлан-на! — запищало вослед ему уже за деревьями…
Солнце спускалось всё ниже. Тимур мараковал над Лелькиной ногой, та снуло обгладывала принесённую им куриную. Голоса давно смолкли, Валюха смолил одну за другой, а я отсеивал глупые вопросы.
Вот что может случиться с двумя разумными женщинами средь белого ещё практически дня в родном лесу? В болото они не полезут. А полезут — не обе ж враз. И напасть на них некому. Медведи здесь, конечно, обитают, но чтобы задрали человека — такого вроде бы ещё не было («не было ведь, Валь?» — «да ну тебя, ей-богу»).
Двуногие?.. Какие такие двуногие? Зачем двуногие? Не надо никаких двуногих! Ближайшая зона в полутысяче вёрст, а свои своих отродясь не трогали.
Остаётся одно: повело наших грибниц в сторону от дороги и — почему нет? раз-то в сто лет запаниковали и… Но не повод же ещё с ума сходить. А тут вообще заблудиться можно?
— Да заблудиться, Андрюш, можно где угодно… Но здесь в любой конец — полчаса, и не к Оке так в поле выйдешь.
— Отец-то вот с Егоркой куда подевались? — вставил Тим.
— Ну, куда, — я попытался размышлять вслух. — Кто-нибудь из тётенек наших ногу, допустим, подвернул. И хромают теперь все вместе обратно чуть медленней, чем нам хотелось бы… А?
— Вариант, — Валюха выстрелил бычком в сосну и направился к тачке. — Пойду-ка сам погляжу.
Нырнул в кабину и тут же вынырнул, засовывая за ремень нечто среднее между «макаровым» и «береттой».
— Откуда у него? — удивился я.
— Это пневматический, — объяснила Лёлька.
— Пукалка, — уточнил Тим.
— Валь, — насторожился я.
— Пойду я пройдусь, а вы приберитесь пока тут…
И пошагал. Туда, откуда уже не вернулись четверо.
— Пап, — вскочила Лёлька, — я с тобой…
— Нет, Лёля, ты останешься, с дядей Андреем…
— Тогда, может, лучше на машине? — предложил я. — Ну, если нога… И вообще…
— Хм!.. Соображаешь, когда хочешь.
— Нет, а чо: едь, гуди — и им маяк, и мы тут в курсе будем.
— Правильно! — и Тим тоже рванул к «Жигулёнку».
— Не глупи, — осадил его братан. — Одна машина пусть при вас будет. Карабин где?
— Да вон, только патроны все расстреляли.
— Неважно. Просто под рукой держи. Ствол — уже полдела. Ты-то чего? — среагировал он на мою перекосившуюся физиономию. — Сказал же: туда и назад.
— Да я-то как раз ничего…
— А давайте вместе поедем? — не унималась Лёлька.
— Ага, а они с другой стороны объявятся, вот и будем друг за дружкой по кругу гонять.
— Ну пап? — взмолилась она, вцепившись в дверцу.
Валюха прекрасно понимал, что девчонке хочется быть поближе к нему, но слабины и на сей раз не дал.
— Доченька, нет. Не волнуйся. Всё будет нормально. Щас я их привезу, и домой поедем. Поняла?
И поцеловал в маковку. Отчего вериться во всё нормально мне перестало окончательно.
— Поняла, — она даже не надулась.
— А ты пока за этими хануриками пригляди… Андрюх, — высунулся он в окно, — если через полчаса не вернусь, грузи их в тачку и валите домой.
— Да с какого?
— Ну давай с тобой попререкаемся.
— Так я ж не вожу.
— Ты главное погрузи, они сами водят.
И ударил по газам…
И минут десять ещё мы слышали его время от времени протяжные сигналы.
Потом стало тихо.
Ждать и догонять… Особенно ждать…
Так всегда: что достаётся, то и особенно.
Мы сидели и тупо пялились на дорогу, пытаясь уловить хоть какой-нибудь звук оттуда. Звуков не было. Молчать становилось невмоготу.
