— Во времена виа Пастренго, — говорила она потом: на виа Пастренго мы тогда жили.
Дом на виа Пастренго был очень большой. Десять или двенадцать комнат, двор, сад, куда выходила застекленная веранда. Однако он действительно был темный и сырой: зимой в уборной даже росли грибы. Об этих грибах в семье много было разговору: братья сказали бабушке по отцу, которая приехала к нам погостить, что мы их поджарим и съедим, а бабушка хотя и не поверила, но все равно с ужасом и отвращением произнесла:
— В этом доме из всего устраивают бордель.
Я была в то время совсем маленькая и Палермо, город, где родилась и откуда уехала, когда мне было три года, помнила смутно. Но и я, уподобляясь сестре и матери, воображала, что тоскую по Палермо, по пляжу в Монделло, куда мы ходили купаться, по синьоре Мессине, подруге моей матери, и по девочке Ольге, подруге моей сестры: ее я звала «взаправдашней Ольгой», чтобы отличать от моей куклы Ольги, и всякий раз, когда мы встречались на пляже, говорила:
— Я стесняюсь взаправдашней Ольги.
Все они остались там, в Палермо и Монделло. Упиваясь своей воображаемой тоской, я сочинила первое в своей жизни стихотворение всего из двух строчек:
Палермино, Палермин Куда лучше, чем Турин.
Это стихотворение было воспринято дома как признак раннего поэтического дарования, и я, ободренная шумным успехом, тут же сложила еще одно четверостишие про горы, о которых слышала от братьев и сестры:
В Гриволу, ура, ура! Нынче едет детвора! На Монблан бы взобралась. Если б сил я набралась!
В нашем доме было принято сочинять стихи по всякому поводу. Мой брат Марио написал однажды стишок о ненавистных ему мальчишках Този из Монделло:
Таких зануд, как Този, Не сыщешь и в навозе.
Но особенно прославилось стихотворение, сочиненное моим братом Альберто лет в десять-одиннадцать. Оно не было связано с каким-либо реальным фактом и являлось исключительно плодом поэтического воображения:
Старая дева По имени Ева Родила ребенка, Большого постреленка.
В доме читали «Дочь Иорио»[13], но еще чаще, собравшись вечером вокруг стола, декламировали стихотворение, которому научила нас мать, слышавшая его в детстве, на благотворительном вечере в пользу пострадавших от наводнения в долине реки По.
Вот уже несколько дней, как вода поднималась все выше. «Дева Мария, нас скоро затопит до крыши! — Так голосили в деревне старухи. — Так что, сыночки, возьмите свой скарб и бегите отсюда. Какое вам дело до старого бедного люда?!» Отец отказался; он молод и смел, остальных убедить он пытался, Что не ворвется в долину ревущая эта стихия. К матери он подошел и сказал ей тихонько: «Мария, Ляг отдохни и детей уложи ты с собою. Дремлет великая По, и колышутся воды в покое В русле, навек предназначенном милостью Божьей. Спите спокойно, мы все свои силы положим, Коли стрясется беда, мы подставим могучие плечи. Чтобы наш мир оставался незыблем и вечен!»
Концовку мать забыла, думаю, она не очень помнила и начало, потому что, например, там, где говорится:
Отец отказался; он молод и смел, остальных убедить он пытался…
строчка чересчур длинная и в размер не укладывается. Но пробелы в памяти она восполняла выражением, с каким читала слова:
…мы подставим могучие плечи, Чтобы наш мир оставался незыблем и вечен!
Отец терпеть не мог это стихотворение и, когда слышал, как мы его декламируем вместе с матерью, приходил в ярость и кричал, что ни на что серьезное мы не способны — только и можем устраивать «балаган».
Почти каждый вечер к нам наведывались Терни и сокурсники моего старшего брата Джино, учившегося тогда в Политехническом институте. Мы сидели за столом, читали стихи, пели.
Студент дон Карлос де Тадрида Недавно прибыл из Мадрида! —
пела мать, а отец, читавший у себя в кабинете, то и дело появлялся в дверях, дымил трубкой и из-под сдвинутых бровей подозрительно оглядывал сидевших в столовой.
— Недоумки! Все бы вам устраивать балаган!
Единственными разговорами, в которых отец принимал участие, были научные или политические дискуссии и обсуждение событий «на факультете», например, когда кого-нибудь из профессоров переводили в Турин совершенно, по мнению отца, незаслуженно, ибо тот был «недоумком», или, наоборот, не переводили, хотя он это вполне заслужил, так как у него «очень светлая голова». В научных вопросах никто из нас не мог быть ему собеседником, но он все равно ежедневно информировал мать об обстановке «на факультете» и о том, что происходит у него в лаборатории, как ведут себя некоторые культуры тканей, которые он наблюдал в пробирках, и возмущался, если мать не проявляла должного интереса. Отец за обедом ужасно много ел, но поглощал все с такой скоростью, что, казалось, он не ест вовсе; в один миг опустошив тарелку, он и сам был уверен, что ест мало, и заразил своей уверенностью мать, всегда его умолявшую хоть немного поесть. Он же, наоборот, ругал мать за обжорство.
— Не наедайся так! У тебя будет несварение!
Или время от времени рявкал на нас:
— Не трогай заусенцы!
Мать с детства имела привычку отдирать заусенцы: это приводило к панарицию[14], а позже, в пансионе, даже один раз кожа слезла с пальца.
Все мы, по мнению отца, переедали и рисковали получить несварение желудка. Если еда ему не нравилась, он говорил, что она вредна для здоровья, потому что плохо переваривается, если нравилась — говорил, что полезна и «возбуждает перистальтику».
Если блюдо было ему не по душе, он выходил из себя:
— Ну кто так готовит мясо? Вы же знаете, что я такое мясо терпеть не могу!
Но если что-то готовили по его вкусу, это отца все равно раздражало.
— Нечего готовить специально для меня! Я не желаю, чтоб готовили специально для меня! Я ем все, — заявлял он. — Я не такой привереда, как вы. Главное для меня — поесть.
— Нельзя же все время говорить о еде, это вульгарно! — выговаривал он нам, если слышал, как мы обсуждаем то или иное кушанье.
— Как же я люблю сыр! — неизменно восклицала мать, когда на столе появлялось блюдо с сыром.
— Господи, какая ты зануда! — взрывался отец. — Сколько можно повторять одно и то же?!
Отец очень любил спелые фрукты, поэтому, если нам попадалась перезрелая груша, мы тут же ее отдавали ему.
— Ага, подсовываете мне гнилые груши! Ах вы, ослы чертовы! — Он хохотал так, что стены в доме тряслись, и в два укуса поглощал грушу.
— Орехи, — говорил отец, раскалывая орех, — очень полезны. Они возбуждают перистальтику.
— А ты разве не зануда? — пеняла ему мать. — И ты всегда повторяешь одно и то же.
