Вечер.
Утро давно кончилось, убитое страхом, в каменном промёрзшем мешке цеха. Дня в этот день не было, только страх и беспомощность, и собственная ничтожность перед ужасным Лёнчиком, и ненависть к себе за всё пережитое. Домой, домой.
С остановки, дразня, вильнул и резво покатил автобус. Алик чертыхнулся и двинулся к мосту. Встречный остановился, закуривая.
— Сигаретки не найдётся?
Тот протянул пачку, щёлкнул зажигалкой и заспешил дальше.
Почему запомнился тот вечер, выросший прямо из утра, минуя день? Алик сделал осторожный глоток: осталось мало, надо беречь. Если закусить дымком да затянуться поглубже, то кайф обеспечен.
…а потому запомнился, что жизнь ему, считай, подарили. Ту встречу он вспоминал часто, Лёнчика с неизменным содроганием, а Сеню… Бандит и рэкетир, Сеня Дух остался для него навсегда парнем с гитарой. Мог ведь в асфальт закатать или… Да что угодно мог бы, но не иссволочился — человеком остался. Жорку помнил.
Он думал об этом, идя по мосту, минуя фонарь за фонарём. Давно докурил сигарету, которую стрельнул, и прохожих больше не попадалось: ехали машины, нужно было вовремя прижаться к решётке, чтоб увернуться от шквала ледяной воды — с каким удовольствием они норовили промчаться по луже! Новые русские — или не русские, просто новые, то есть богатые, пьяные собственным благополучием, для полноты которого не хватало пустяка: обдать фонтаном грязи бредущего пешком.
Это Жорка сегодня спас его. Мысль иррациональная, глупая, но правда — ведь если бы Сеня не вспомнил «Дипломата», он и его не вспомнил бы!
Таким Алик явился домой — измёрзший, голодный, в мокрых, набухших от ледяной воды брюках и трезвый, к безмерному удивлению жены: Сенина водка выветрилась. Он жадно давился горячим чаем и рассказывал, рассказывал и не мог остановиться. Согреться не мог — ему бы косяк, один дохленький косячок для расслабухи, но где там. Марина гладила ему руки, повторяла: всё, всё. Всё прошло, больше ничего не будет.
Она не знала, что денег тоже не будет. Всё прошло.
Через несколько дней она устроилась на вторую работу — как уверяла, работка не бей лежачего: расчёт коммунальных услуг в домоуправлении. Радовалась, как ребёнок, получив деньги.
Деньги… Это слёзы были, а не деньги. Одно слово — зарплата. Зряплата, как говорила мать во времена работы в КБ. Они жили теперь, как в советское время — недавнее, в сущности, шесть-семь лет как минуло, — но ставшее чужим отжившим. И для дочки (Лере тогда было пятнадцать) этот шаг назад оказался тяжелее всего. Туфли — четыре Марининых зарплаты — были недоступны, как и вожделенная куртка, как и сумка, как и любимый сыр — Марина пристально следила за скидками, покупала не желанное, а доступное. Лера дулась и взрывалась упрёками: у всех родители как родители, а у меня… Как-то пришла торжествующая: нашла работу в массажном кабинете. На категорическое «даже не думай» ушла, сдёрнув с вешалки старую куртку.
…Чудно́, в самом деле, как одно с другим оказывается связанным! Алик подрабатывал к своей грошовой пенсии, заполняя бумажками конверты — бездумно, механически: плотная, тонкая, конверт; плотная, тонкая… Какие-то деньги поступали на его тощий банковский счёт, но ни взглянуть, ни проверить суммы он не мог. Плотная, тонкая, конверт; плотная, тонкая… Приехала Лера — помыть посуду, свинарник твой прибрать — и присела рядом на диван. Запахло влажной тканью и едкой химией.
— Я собрала грязное, сейчас постель поменяю. Посиди на кухне, ладно?
Стук постельного ящика, пауза. Снова хлопнула крышка. Лера что-то бурчала недовольно, как всегда, наводя в свинарнике порядок, и вдруг замолчала. Хрусткий шелест полиэтиленового пакета, вздох и наконец:
— Иди, я поменяла. По-хорошему, надо бы плед отдать в химчистку, но в следующий раз.
И внезапно:
— Пап! Откуда у тебя эта дрянь?!
Объяснил: работа. Монотонная, да, но не выбирать же. Главное, легко.
— Ты знаешь, что это за рекламы?
Голос у неё был накалённый, взвинченный.
— Тогда слушай: «У вас в гостях или у нас. Полная анонимность. Быстрая доставка в гостиницы, квартиры. Сауна, массаж и др. услуги. Медицинские гарантии. Ждём звонков круглосуточно».
Что говорил координатор с ржавым голосом? «Тебе без разницы что. Сегодня одно, завтра другое». Вот и другое. Стиральному порошку не дотянуться.
— Брось эту гадость! Я тебе всё привожу. Нужны деньги — скажи.
Алик усмехнулся.
— Он объяснил, что на курево мне хватит.
— Я купила блок сигарет. Откажись, пап!..
…точь-в-точь как они с Мариной в два голоса просили не ходить в массажный кабинет «Откажись!»
Она отказалась на третий день. Ничего не объясняла, бросила: «Я уволилась».
Умница, обрадовалась Марина. Мы бедные, но гордые.
Да уж, теперь никто из подруг матери не назвал бы его новым русским. Извлекли откуда то старые джинсы, Марина пришила тёплую подкладку под ношеный-переношенный плащ. Алик устроился грузчиком. И не в книжный — магазина как не бывало, теперь там продавали дорогой фарфор, следите за нашими скидками!
Новая работа пахла не типографской краской, а пропиталась тяжким винным духом от нетрезвых грузчиков и пролитого пива.
Валюха встретила его не удивившись, оформила быстро. Всхлипнула, вспомнив о Жорке, и долго таращилась, чтобы тяжёлая краска с ресниц не попала в глаза. Тяжёлые ящики таскали двое, Димыч и Серёга. Димыч, угрюмый мужик, утром выглядел лет на шестьдесят с гаком; опохмелившись и приняв на грудь свою дозу, выплёвывал окурок и молодел лицом от разлившегося румянца, так что казался немногим старше Серёги — сильно пьющего малого лет сорока с лицом, в распоряжении которого было не больше чем полтора выражения. В протоколе написали бы: без особых примет. Алик узнавал его не по лицу, а по древней выгоревшей болоньевой куртке.
В ассортименте магазина прибавились новые названия: спирт “Royal”, водка “Rasputin”. Однако здесь, на окраине, неизменным спросом пользовались дешёвый портвейн и водка под многочисленными псевдонимами. Владельца магазина никогда не видели, и Алик смутно подозревал, что никакого владельца не было, всем заправляла сама Валя. Все уважительно называли её по имени-отчеству, Валентиной Михайловной, один Алик по старой памяти Валей (Валюхой язык не поворачивался). По правде говоря, плотная женщина с уверенной походкой и кольцами на толстых пальцах мало чем напоминала прежнюю Валюху. Сыновья, бывшие школьники, превратились в модно одетых парней с крепкими челюстями, развитыми постоянным жеванием жвачки. Немногословные, широкоплечие, они время от времени возникали в магазине; Валя бурчала, но кошелёк открывала. В тесной комнатушке-конторе подвизался невзрачный мужчинка с близко посаженными глазами и срезанным подбородком, всегда пьяноватый; он заполнял ведомости, вёл неведомо какой учёт, ибо всем шуровала Валюха: принимала товар, лепила ценники на бутылки, в конце недели вывешивала потрёпанное объявление «Сегодня скидки!» и выдавала зарплату, тупым ногтем тыча в строчку ведомости: вот тут распишись. Свет в кольцах переливался радугой.
Многие жили скудно. Не стало необходимости менять рубашки каждый день — натянул старый свитер на выгоревшую майку, и хорошо. Дешёвые сигареты крепче дорогих, а бутылка в магазине всегда найдётся. Стиральную машину теперь включали редко — электричество дорогое, да и счётчик расхода воды красноречиво тикает; можно ведь простирнуть руками в тазу, потом той же водой пол помыть. Экономили на всём, это выматывало Маринины силы.
Неделями ничего не менялось в Аликовой жизни: магазин — отвердевшие мозоли на руках — законная выпивка, когда магазин закрывался на обеденный перерыв. Нередко и в перерыве в закрытую дверь ломились жаждущие покупатели, но никто не обращал на них внимания. Алику запомнилась одна женщина лет сорока в потёртом пальто со свисающим перекрученным шарфом и смятыми серыми волосами — женщина из тех, кто покупает водку для мужей. Она так неистово молотила по стеклу, что Валентина сама вынесла ей бутылку. Сунув деньги, та отошла, но не дальше трансформаторной будки, стоявшей по соседству с магазином, и сорвав фольговую крышку, жадно припала к горлышку.
